Он должен был двинуться к Берлину, но предпринял обходной маневр, чтобы пробиться к гибнущим частям Буссе.
— Но зачем? — осведомился барон. — Какой в этом смысл, если падет Берлин?
— Уйти на запад, за Эльбу, вывести войска и гражданских. Да, фактически Венк совершил предательство, но он пользуется доверием своих офицеров и хорошим отношением солдат. Ему плевать на то, что гибнет рейх, он просто хочет увести своих людей живыми.
— Как вы считаете, когда сюда придут Советы? Или союзники это сделают первыми?
— Нет, боюсь, союзники не пойдут дальше Киля и Гамбурга.
Мекленбург и Переднюю Померанию они отдадут на откуп русским. Должно случиться чудо, чтобы этого не произошло, но я не представляю, как такое возможно.
— Сколько времени им нужно, чтобы добраться сюда от Швайцбурга?
— В наступление они перейдут не раньше чем через трое суток. — Олег нисколько не кривил душой, это было чистой правдой. — Русские понесли большие потери в Восточной Померании, часть своих войск они перевели на берлинское направление.
Тылы с продовольствием, горючим и боеприпасами еще в пути. Их группировка в районе Берлина скована боями, удар в северо-западном направлении она не нанесет. Пара дней у нас в запасе есть, господин барон. Русским некуда торопиться, им прекрасно известно, что союзники сюда не придут. Но когда они прорвут оборону, остановить их уже не удастся.
— Вы не собираетесь предать рейх и переметнуться к русским? — резко перебил барон.
Вопрос был странный и вряд ли подразумевал больше одного ответа.
Барон отслеживал реакцию Олега.
Тот изобразил полнейшее недоумение и проговорил:"
"— Возможно, я не вполне правильно понял ваш вопрос, господин барон. Можно даже оставить в стороне мою лояльность великой Германии и полное неприятие большевистского режима, построенного евреями-коммунистами. Однако как вы представляете себе это «переметнуться»? На моем счету такое количество дел, что их хватит на пару десятков расстрелов. Мне не помогут ни раскаяние, ни обещание сотрудничать. Вы же это не всерьез, господин барон?
— Я хотел посмотреть, умеете ли вы удивляться, — сказал фон Гертенберг, усмехнулся, повернулся к Матильде и спросил: — Что скажете, госпожа Фогель? Вы ведь у нас ходячая проницательность.
Сложилось у вас мнение о нашем друге Алексе?
— Этот человек непрост, — вкрадчиво произнесла белокурая Матильда. — Он себе на уме, господин барон. Расстреляв его, вы не совершите непоправимую ошибку. — Женщина улыбнулась с каким-то утонченным ехидством.
