Но мне бы хотелось, чтобы она как можно скорее вернулась к исполнению служебных обязанностей.
Вера Олеговна приподняла брови. Удивление было неподдельным.
— Вот как? Не похоже, что вы её начальник, — заметила она.
Я позволил себе короткую улыбку:
— Всё наоборот. Я как раз хочу, так сказать, опереться на её опыт и авторитет в отделе. Хочу перевестись под ее начало. А чтобы это было возможно — нужно, чтобы Оксана Геннадьевна вышла на работу как можно скорее. Вы же сами понимаете: уголовный розыск — одно из важнейших направлений работы.
Она не ответила сразу. Стала медленно листать какие-то бумаги на столе, будто оттягивая момент. Глаза её на миг снова остановились на моём лице. И мне показалось — вот сейчас будто вспомнит. Но нет. Только деловая сосредоточенность. Хотя под ней, я чувствовал, бродит тревожное ощущение дежавю.
— Ну что вы, молодой человек, я такие вопросы не решаю… Это в ведении военно-врачебной комиссии.
— Да, конечно… Но вы же председатель этой ВВК, — напомнил я.
Она задумалась. Не говорила сразу строгое «нет».
— Коробова, Коробова, — бормотала она.
Порылась в папках, взяла одну из них.
— Есть такая, да… Майор полиции, — повторила Вера Олеговна, глядя в бумаги, будто в первый раз увидела документы на Кобру. Открыла картонку, стала листать.
— И как у нее здоровье? — поинтересовался я."
"— Имеются определённые риски, — медленно проговорила она, вчитываясь в строки. — В анамнезе зафиксированы признаки посттравматического стрессового расстройства, адаптационные нарушения, а также эпизодические проявления параноидальной настороженности…
— Но всё это ведь в рамках нормы? — уточнил я.
— Все мы люди-человеки.
А про себя подумал, на бумаге всё можно прописать, а по факту — здорова. Адекватна. Настоящая кобра…
Прокофьева скептически нахмурилась, хотела было закрыть папку и уже что-то сказать против, дать от ворот поворот, когда в тишине кабинета раздался рингтон из моего телефона, выставленный на звук будильника.
Тихие переливы гитары — те самые, из начала «Лирики». Мелодичный перебор, как из другой эпохи. Песня пошла фоном, будто из глубин памяти. Тот самый медляк. Давно не модный, но — наш, под который мы когда-то зависли на танцполе в прокуренном зале караоке где-то на окраине.
Тогда, в девяностых, я напряг диджея прокрутить песню трижды подряд. Без подпевок, без пьяных голосов, без лишних шумов — просто музыка. Она любила эту песню, и я это запомнил.
