И вот… ты стоишь передо мной, здесь, живой…
В глазах старухи вспыхнул фанатичный огонек. Во взгляде отразилась смесь безумия, тревоги и какой-то отчаянной веры в чудо.
Я понял, что она не притворялась — её снова накрыло. Но сейчас это даже к лучшему.
— Да, Мотя, — сказал я ровно и тихо, будто произносил заклинание. — Это я. Пришёл за душами моих врагов.
Она резко выдохнула, словно сбрасывая с себя напряжение и страх, и неожиданно покорно сунула револьвер обратно под фартук, бережно вложила мне обратно в руку удостоверение — не как документ и вообще не как вещь, а как священную реликвию, которую случайно потревожила.
— А что ж ты сразу-то не сказал? Я ведь столько лет ждала тебя, Максим… — тихо проговорила она, глядя на меня с почти материнской жалостью.
Из-под люка раздался возмущённый голос Грача:
— Вы там вообще что, мать вашу? Выпускайте уже, хватит издеваться!
Она спохватилась, подскочила к люку, торопливо откинула крышку, причем сделала это с лёгкостью. Грач, наконец, вылез из подпола, отряхивая штаны и непонимающе переводя взгляд с меня на старуху.
Я коротко, шепотом объяснил ему, кто такая эта странная бабка и почему она заперла его.
Грач внимательно слушал, кивал, и в конце, склонившись ко мне, негромко прошептал:
— Всё понял. Легенда девяностых, говоришь… Но, по-моему, у этой легенды уже совсем крыша съехала, не?
Я покосился на него и тихо хмыкнул в ответ:
— Ты бы на себя посмотрел, если бы столько лет в суде проработал на особо тяжких, убийствах и изнасилованиях."
"Тем временем судья Матюхина, известная всему криминальному миру девяностых как Мотя, суетилась возле старого, потемневшего от времени буфета.
Резкие, нервные движения, взгляд лихорадочный, будто и сама хозяйка не верила в то, что только что произошло. Из-за резных, массивных дверец она торопливо извлекла пузатую банку мёда, заботливо прикрытую простой тряпочкой вместо крышки. Медок всё это время прятался именно здесь, а не в подполе, как она говорила.
Нина Герасимовна накрыла на стол с неожиданной ловкостью и расторопностью, словно жаждала занять руки делом, отвлечься от того, что теперь знала.
Тонкими ломтиками нарезала колбасу, рядом выложила куски солёного сала, булку круглого хлеба положила на деревянную доску и быстро разрезала. Но я видел, что её руки едва заметно дрожали.
— Садитесь, добры молодцы, садитесь, родимые, угощайтесь, — приговаривала она, расставляя перед нами чашки.
Чайные, старомодные, с местами стертым цветочным узором. Будто из другой жизни.
