Я вынуждена смириться. Прочитаю еще один абзац и закрою коробку. Только один, обещаю.
«На шестой день я проснулся с опухшими красными глазами. Поверить не могу, что так сорвался прошлой ночью. Груз на моих плечах стал еще тяжелее, и я вообще с трудом различаю, что передо мной. Почему я такой идиот? Почему продолжал так плохо обращаться с ней? Она первая, кто увидел меня таким, какой я есть, разглядел настоящего меня, а я с ней так поступил. Обвиняю ее во всех грехах, хотя виноват только сам.
Только я сам, даже когда не делал ничего плохого. Я был груб с ней, когда она пыталась поговорить со мной о проблемах, кричал на нее, когда она пыталась выбить из меня все мое дерьмо, и часто лгал. Она простила меня за все, как и всегда. Я всегда могу на это рассчитывать, может, поэтому так и поступал – потому что знал, что могу. На шестой день я ботинком раздавил телефон».
Все. Не могу читать дальше: силы, которые я кое-как скопила после того, как вернулась из Лондона, тают с каждым словом.
Я сую листы обратно в коробку и захлопываю крышку. Незваные слезы предательски застилают глаза, и мне не терпится сбежать отсюда. Лучше позвоню в офис университета и попрошу сделать копии документов, чем проведу в этой квартире еще хотя бы минуту.
Я оставляю коробку на полу шкафа и иду по коридору в ванную, чтобы поправить макияж перед тем, как спуститься к Лэндону. Толкнув дверь, включаю свет и вскрикиваю от неожиданности, когда наступаю на что-то.
Вернее, на кого-то…
В жилах стынет кровь, и я пытаюсь разглядеть тело на полу. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле.
«Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы это был…»
Я приглядываюсь и понимаю, что моя молитва наполовину услышана. У моих ног на полу ванной лежит не тот парень, который меня бросил.
Это мой отец. Из его руки торчит игла, на лице ни кровинки. А значит, мои кошмары наполовину сбылись.
Глава 20
Хардин
Очки коротышки-доктора сползли на самый кончик носа, и я почти физически ощущаю исходящее от него осуждение.
Наверное, он до сих пор злится, что я психанул после его десятого по счету вопроса, действительно ли я ударился о стену. Знаю, о чем он думает, но пусть идет к черту.
– У вас повреждена пястная кость, – сообщает он мне.
– Можно по-английски? – бормочу я.
Я почти успокоился, но то, как он пялится, и его вопросы все равно бесят.
