Следовательно, мы должны пробыть в пути еще четверо суток, прежде чем доберемся до Лондона.
Наша временная радость сменяется унылым разочарованием.
Пароход, раскачиваясь, дает знать, что мы снова в открытом море. Буря усиливается. Слышен глухой рокот моря.
Темно. Опасаясь, как бы не заметил нас угольщик, я лишь в редких случаях зажигаю спичку.
Во время стоянки я немного отдохнул. Но с Наташей стало хуже. Все время лежит на голых углях, От еды отказывается.
— Жжет, — жалуется она. — Ужасная мука! В груди точно расплавленный свинец.
Я беру ее голову и кладу себе на колени. Она с горечью продолжает:
— Эх, товарищ, досадно… Погибаю в этой проклятой яме. Хотелось бы лучше умереть… С пользой…"
"— Не падайте духом, — утешаю я. — Как-нибудь доберемся до Лондона.
— О, если бы так… Как я была бы счастлива!.. А Егор как обрадовался бы. Но не выдержать мне…
— У вас есть родители?
— Да, отец… Мать умерла, когда узнала, что ее сына расстреляли… Не вынесла горя… Сразу свалилась… А отец в несколько месяцев состарился… согнулся… Один он теперь… Я не могу ему помочь…
Наташа заплакала.
Я прекратил расспросы и задумался.
Все это тяжелое и безотрадное было знакомо мне.
Буря, постепенно усиливаясь, доходит до наивысшей степени напряжения. Мощный рев доносится до нас сквозь железо. Чувствуется, как там, за бортом, происходит титаническая борьба стихийных сил. Глухие удары по бортам корабля следуют один за другим, и это продолжается без конца. Падая то на один борт, то на другой, он приходит в трепет, точно живое существо.
Порой на мгновение останавливается, словно раздумывая, потом, вдруг рванувшись, несется вперед бешено и порывисто.
Сначала я кое-как держался, стараясь поддерживать и Наташу. Но долго мы не можем сопротивляться качке. При сильных толчках мы опрокидываемся, перекатываемся с одного места на другое, ударяемся о железные борта. Уголь, как говорят кочегары, «гуляет». Большие куски его катятся за нами, то осыпая нас мусором, то прощупывая тело острыми углами.
Ни минуты отдыха. Боль нестерпимая. В особенности, когда ударишься об уголь обожженным боком.
Чувствую, что с каждой минутой Наташа угасает. Начинает впадать в беспамятство. Бредит:
— Не толкай меня… Мне больно. Да, да… Этот план не годится… Нас переловят…
Сознание к ней возвращается все реже и реже. Однажды в такие минуты я спрашиваю ее:
— Плохо, Наташа?
— Скорее бы конец… Бог мой!.. О, проклятие!..
Трофимов принес нам свой матрац.
