Ну, прямо сказать, замертво! Вот уже целый час, кажись, бьемся, чтобы оживить вас.
Он подносит мне кружку холодной воды. Продолжая лежать, я с жадностью выпиваю ее. Вода меня освежает.
— А как Васек? — справляюсь я о своем спутнике.
— Совсем швах! Да… Вот он лежит, посмотри. Хоть бы тебе шевельнулся!
Хочу взглянуть. Приподнимаюсь. Но от острой, щемящей боли во всем правом боку сваливаюсь на прежнее место. Из груди невольно вырывается стон. Что такое? Боже мой!.. У меня страшные ожоги на боку и лице! Одна щека моя вздулась.
Трофимов смотрит на меня глазами, полными печали и тревоги, тихо приговаривая:
— Коли не повезет, то уж ничего не поделаешь. Какая, право, досада!
Сделав невероятное усилие, я приближаюсь к Ваську. Всматриваюсь в лицо. Грязное и осунувшееся, оно кажется безжизненным. Глаза плотно закрыты, а из полуоткрытого рта сверкают красивые, белые зубы. Прощупываю пульс. Он еще бьется, хотя очень слабо.
— Сейчас принесут воды, — сообщает мне Трофимов. — Мы его хорошенько обмочим. Может, и отойдет…
Вскоре приходит Петров, держа в руке большое железное ведро.
Лицо и голову Васька несколько раз обливают холодной водой. Треплют его, ворочают с боку на бок. Ничего не помогает. Васек лежит пластом, как мертвец.
Хлопочут долго, склоняя потные, усталые лица; прислушиваются, встряхивают, ощупывают.
— Надо грудь ему смочить, — предлагает наконец Петров.
Никто ему не отвечает. Он нагибается над Васьком, развязывает ему галстук, расстегивает жилет и рубашку…
Вдруг Петров отскакивает, точно отброшенный невидимой силой.
Быстро выпрямляется и смотрит на нас с недоумением и испугом, растопырив большие грязные руки.
— Что с вами? — спрашиваю я.
— Да не знаю, право… Не того… Вот те раз!.. Как же это!..
И Петров со странной торопливостью оправляет свою засаленную куртку, которая в хлопотах расстегнулась и сбилась.
Трофимов берет фонарь в руки и подносит его ближе к Ваську.
Удивлению нашему нет пределов. Мы не верим своим глазам, не верим тому, что это действительность, а не сон.
Слабый свет фонаря освещает обнаженную девичью грудь. Молчим, растерянно глядя друг на друга.
— Женщина! — как вздох, произносит Трофимов и беспомощно опускает фонарь на уголь.
— Да! — вторит ему Петров, точно освобождаясь от какой-то тяжести.
Мы приходим в себя.
Я советую застегнуть ей грудь, прежде чем она проснется. Кочегары соглашаются.
Но не успел один из них приступить к делу, как она проснулась. Смотрит странно, блуждая глазами.
