– Почему на них, господи? Никогда же там не был. Усаживаюсь на стул рядом с койкой. – Только не реви опять, ага?
– Не буду, – смеется Нина, а глаза ведь все равно на мокром месте. – Я фильм смотрю, – спохватывается, тычет в планшет наманикюренным пальчиком.
– А что, так можно? – улыбаюсь я. Такие нынче роды, ага. Господи, спасибо. Я бы не пережил, если бы ей было больно. Эпидуралка – лучшая вещь на свете. После оргазма – так точно. Отведем ей почетное второе место.
– Врач говорит, еще где-то час. – Нина целует мою ладонь, а у меня в башке не укладывается… Это я ее целовать должен.
Ноги ей целовать. – Планирую досмотреть последнюю серию Белого лотоса.
В общем, классно мы рожали. Досмотрели сериальчик, потом еще десять минут потужились и… все.
– Ах, какая прелесть, вы только посмотрите!
– Девочка, что ли? – удивляюсь я, сглатывая колотящееся где-то в горле сердце. Я мужик. Я кремень. Я уже второй раз отец. Ничего нового. Я не буду плакать.
– Мальчик! – на лице акушерки маска, но ее глаза смеются.
– Что, мальчик прелестью не может быть?
Наверное, может. Я, если честно, не очень-то его вижу. Перед глазами, несмотря на все мои усилия держаться, все плывет от слез. Я улавливаю происходящее ощущениями. Тактильно, когда сына на короткий миг прижимают ко мне и тут же укладывают Нине на грудь. Звуками – писком монитора, всхлипом жены. Запахами. Каких-то лекарств, которыми обрабатывают Нину, крови и… молока.
– Сосательный рефлекс отличный, – опять смеются. И я тоже улыбаюсь, потому что это правда смешно, то, как он кряхтит и причмокивает.
Картинка, наконец, становится более-менее четкой. Наши взгляды с Ниной встречаются поверх темноволосой головки сына. Которого у нас тут же отнимают, чтобы положить под лампу.
– Привет, мама.
– Привет, папа.
Смотрим друг на друга и смеемся, теряясь в ощущениях.
– Ты как?
– Просто супер. Нет, правда. Не понимаю, почему вокруг этого столько разговоров.
– Значит, сразу за вторым пойдем?
Нина хохочет. И быстро-быстро, соглашаясь, кивает.
А я где-то слышал, что после родов бабы в истерику впадают и клянутся, что больше никогда! Ни за какие коврижки. Я – гребаный счастливчик. Впрочем, сложно пойти за вторым сразу, учитывая, сколько времени потом нельзя трахаться. Сашке уже два. Месяца, но все же. Мы еще ни разу… Схожу с ума.
Перевожу взгляд на люльку с сыном, а тот, будто почувствовав, что я на него смотрю, открывает глазки.
– Нин, солнышко, – киваю на мелкого, которого уже, наверное, пора кормить.
