Причем застыла неровно, со всплесками, с бурлением, – так, как кипела. Волосы Наты, Дафны и остальных покрылись слоем льда, в который вмерзла вся грязь канцелярии.
Мошкин ревниво моргнул. Разумеется, воду мог заморозить и он, но воспитанница Лигула проделывала все с потрясающей небрежностью. Она даже не трудилась замечать, какое воздействие оказывают ее эмоции на посторонние предметы.
– Так чему мы обязаны честью видеть вас здесь? – убийственно вежливо снова спросил Арей.
– Она не ответит. Она не разговаривает, – заступаясь за Прасковью, шепнул ему Меф.
Мечник кивнул. Видно, и сам уже это вспомнил.
– Тогда пусть скажет тот, другой! Он-то, надеюсь, не немой?
Все взгляды устремились на спутника Прасковьи, который, смутившись от такого избыточного внимания, пугливо заозирался. Широкобедрый, пухлый, с выпуклыми глазами, один из которых был желтым, а другой оранжевым, он напоминал волнистого попугайчика. Такой же хлопотливый, поспешно охорашивающийся, пестрый. Даже смотрел он как волнистый попугайчик – косился поочередно то одним, то другим глазом, при этом немного склоняя голову набок.
Улита бесцеремонно шагнула к нему, обошла вокруг и, принюхиваясь, потянула носом.
– Нет, Арей, – сообщила она. – Этот не немой! Этот шоколадный!
– ЧТО?
– Натуральный шоколадный юноша. Глаза – мармелад. Уши – зефир. Губы – жевательная резинка. Щеки – желе. Зубы – рот открой! – кусковой сахар. Волосы… мм-м… не разберу. Соломка? Слоеное тесто? Может, отщипнуть – попробовать?
Улита плотоядно облизнулась.
Шоколадный юноша заметил это и поспешил отодвинуться.
– Умоляю, не надо! Меня зовут Ромасюсик, – сказал он сдобным, хорошо пропеченным голосом.
– Ромасюсик – это от Рома? – спросил мечник.
– Да. А вы Арей?
Мечник промычал что-то утвердительное. Мефу показалось, он втайне опасался, что его тоже назовут «Арейсюсиком».
– Фантастично! Арей! Я вас абсолютно таким себе и представлял! Фантастично! Что-то такое большое, грузное, величественное! Изумительно! – заблеял шоколадный юноша, бегая вокруг Арея.
Ромасюсик весь был сплошное движение. Стоять на месте он не мог. Он то приседал, то выпрямлялся, то подпрыгивал – и все это без очевидной цели. Его пухлые шоколадные руки, казалось, жили отдельной от мозга жизнью. Они метались и хватали все подряд.
– Ой, как брутально! Я могу это потрогать? А это? – восклицал он, подбегая к оружию, которое не успели занести в оружейную.
– Ты это уже трогаешь, – говорил Меф.
