Сосулька запоздало рванула Мефа за цепь, но момент был упущен. Меф продолжал играть. Цепь стала стремительно сжиматься. Меф понял, что дарх отчаялся и хочет просто задушить его. Горло Мефа стиснуло, но тотчас отпустило. Сокращаясь, цепь невольно подтягивала дарха к бронзовым крыльям, пока они не соприкоснулись.
«А вот и элемент везения!» – подумал Меф.
Для издерганного неудачами дарха это было слишком. Он панически отстранился и вновь заметался на цепи, как собака, которая бегает вокруг будки. При этом он не забывал атаковать Мефа болью.
Меф отрубал боль безжалостно, как топором. Всякая боль коренится в жалости к себе. Где нет жалости к себе – там не может быть и боли.
Буслаев играл, не отнимая от губ флейту. Возможно, Даф отнеслась бы к его игре с улыбкой, настолько она была несовершенной, но все же Меф надеялся, что она бы его поняла. Когда человек хватает дубину, чтобы защититься от грабителя, никто, кроме Арея, не станет обвинять его, если техника владения дубиной будет далека от эталонной.
К слову сказать, сейчас блестящей техники и не требовалось.
Здесь, в дряблом Нижнем Мире, истомленном и навеки испуганном близостью Тартара, никогда не знавшем света и никак не защищенном от действия его звуков, самосплетающиеся маголодии обретали особую силу. Песок скулил и плавился. Хилый куст просто исчез. У длинного барака вдавило внутрь все окна. Одна лишь Лета сохранила свою эпическую неподвижность, и ладья Харона, ожидая, пока ее наполнят, то натягивала, то отпускала причальный канат.
И еще одно важное почувствовал Меф.
Он увидел, что мрак и свет внутри его жестко разделены. Каждый имеет свои границы. Даже то, что было раньше смазанным и мутным, обрело их. Под очищающим действием маголодий мрак устремлялся к мраку, а свет к свету.
Для Мефа это стало открытием. Он почувствовал, что по-настоящему опасен ему не абстрактный мрак, таящийся в Тартаре и не может проникнуть в него, а мрак его собственный, который взращивает и вскармливает в душе он сам. И если он, Меф, не захочет, никто не сумеет заставить его.
И еще Меф осознал, что, если пожелает, сможет производить не только тьму, но и восторг, энергию, радость – свет! Он и рождал их сейчас своей дышащей правдой флейтой. И, когда он это осознал, маголодии начали получаться сами собой.
Примерно к середине своей первой, простенькой, очень интуитивной маголодии Меф ощутил, как потоки боли, которыми, пульсируя ненавистью, атаковал его дарх, вдруг исчезли. Буслаев почти не обратил на это внимания.
