Но вскоре Салтыков впал в низкий блуд, пренебрегал Екатериной как женщиной, и чувство Екатерины было глубоко оскорблено… Теперь Вильямс пристально следил за нарастанием новой ее страсти – к Понятовскому.
– Ваше высочество, – спросил он однажды Екатерину, – что вы думаете о моем атташе? Не напоминает ли он вам античную вазу, заброшенную в груду жалкого мусора?
Екатерина ответила с легкой иронией:
– В наше время, господин посол, античные вазы в мусоре не валяются!
Бестужев-Рюмин имел глаз острый, как у беркута.
Он был озабочен своим будущим. Против него многие: вице-канцлер Воронцов, Шуваловы, императрица тоже стала коситься; врагом Бестужеву была и сама великая княгиня, мать которой, эту шпионку Фридриха, он в три шеи вытолкал прочь из России… «Елисавет Петровны, – размышлял канцлер, – тоже не вечны: сколь можно пить токай, плясать до упаду и ложиться спать на рассвете?..»
Бестужев-Рюмин решил сблизиться с Екатериной.
– Но, – сразу предупредила она, – если хотите дружбы моей, вы должны мне помочь.
Я задолжала кредиторам, императрица скупа, а карточные долги… Однако, посудите сами, не могу же я не играть, если вокруг меня с утра до вечера, от мужа до лакея, все мечут карты!
И величаво склонился перед ней хитрый и умный канцлер империи."
"– Ваше высочество, – сказал он, затаив улыбку, – еврей Вольф служит консулом при после британском, и его банк всегда будет открыт для ваших нужд…
Бестужев неспроста искал заручку в «молодом дворе». Если Елизавета в гроб ляжет, молодые на престол воссядут – надо заранее при них укрепиться.
Тем более что «система» канцлера уже начала потрескивать. Версаль и Вена с ужимками и гримасами, но все же сходились для дружеского котильона… Бестужев-Рюмин боялся этого союза, который сломал бы всю его «систему».
А между тем вековая распря между Бурбонами и Габсбургами заканчивалась анекдотом. Трижды отбрасывалось перо гордой Марией Терезией. Ей, наследнице римских цезарей, писать этой шлюхе Помпадур?.. Да никогда! Но Кауниц взял руку императрицы в свою, силой заставив Марию-Терезию вывести первые любезные слова: «Ma chиre amie…»
А на русского канцлера наседал посол Вильямс:
– Дорогой друг, когда же ваша императрица соизволит подписать конвенцию? Пошел уже третий год…
– Что поделаешь, – вздыхал Бестужев.
– Но сейчас у ее величества вскочил песьяк на глазу, и всё зависит отныне только от сахарных примочек грека Кондоиди.
Сэр Вильямс наконец потерял терпение.
