Петр Семенович немедля выехал в Кенигсберг, а вдогонку ему полетел приказ из Конференции: вопросов сложных самолично не решать, а лишь советуясь с опытным Фермором!
– Конференция не воюет, – здраво рассудил Салтыков, в клочья разрывая этот приказ. – А Фермор мне не советчик… Король прусский силен оттого, что ему ни перед кем ответа держать не надобно. Хорошо сделал – слава, плохо сделал – тут же исправил. И никто его за хвост не дергает, и он волен рисковать по обстановке…
Никто не заметил, как генерал-аншеф въехал в Кенигсберг.
Армия еще не забыла пышные выезды Апраксина – при распущенных знаменах, в пушечной пальбе, в сиянии бриллиантов двигалась «пред фрунт» огромная туша генерала; помнили и лукулловы обеды Фермора – с музыкой до утра, в огнях фейерверков. Салтыков же пешочком, в одиночку, исходил все улицы Кенигсберга, и никто, из прохожих, раскланиваясь с седеньким, скромно одетым старичком, не догадывался, что сейчас ему поклонился в ответ сам главнокомандующий русской армии.
Восточнопрусский губернатор, вельможный барон Николай Андреевич Корф (родственник по жене самой императрицы), явился на постоялый двор.
Петр Семенович ел кашу с постным маслицем, на приглашение явиться к обеду ответил:
– Спасибо, барон. Но на сегодня я уже сыт.
– Не сейчас и зову – обед к ночи будет.
– А ночью я спать приучен, барон…
Фермору он сказал при встрече такие слова:
– Дай мне ключи от секретных казематов Кенигсберга…"
"– Какие ключи?
– Те самые, коими ты затворил в узилище офицеров российских, чтобы они тебе, прохвосту, не мешали карьер делать! Знаю, что и Петр Румянцев туда бы угодил, будь только воля твоя…
Через два дня – без пышности и литавр – Салтыков покинул Кенигсберг, ни с кем не попрощавшись; он выехал к армии – на Познань.
Но бывают же такие несуразности в истории: армия встретила его недовольством и подозрениями.
– Курица мокрая… коса прусская! – слышал он за спиной.
Салтыков, и без того гнутый годами и невзгодами жизни, согнулся еще больше от недоверия солдат, которых он горячо любил и почитал.
Но командование над армией принял смело.
– Не прими я, – говорил, – так опять Фермишка вылезет. А мне Фридриха побить охота… Он у меня недолго побегает. Я его в Берлине, сукина сына, без штанов заставлю капитуляции писать!
Впервые за эти годы появился настоящий главнокомандующий. Человек упрямый, самоуправный, хитрый, с твердой и властной рукой полководца. Немцы при нем в штабах попритихли – он им ходу не давал.
