Апраксин переоделся в беличий халат, велел готовить ужин. Все ушли, оставив его одного…
Из боковой двери почти неслышно, словно дух, выступила фигура человека, и цепкие пальцы сжали плечо фельдмаршала.
– Не надо звать адъютантов, – сказали Апраксину прямо в ухо. – Они уже не придут… По указу ея императорского величества, осударыни кроткия сердцем Лисавет Петровны, ты арестован, фельдмаршал… Вот теперь – встань!
И он встал. И затрясся. И зарыдал:
– Хочу предстать пред светлые очи осударыни… Желаю истинную правду о несчастном походе единой ей высказать!
Его толкнули в темь боковой ниши:
– Правду будешь сказывать пред инквизицией российской! Где бумаги твои лежат? Письма где воровские? Кто приказал тебе армию русскую бесчестно за Тильзит отвести?.
.
* * *Если причин постыдной ретирады не понимали солдаты, то в Петербурге даже не хотели в это верить. До Тильзита – да, Конференция соглашалась на тактический отвод армии до Тильзита (ведь следовало спасти больных и раненых!).
Но Апраксин разрушил мощный механизм боевой армии, он превратил тактический отход своих частей в несуразное бегство; он даже не бежал – удирал!..
Императрица еще не оправилась после «падения» в Царском Селе. Число жертв в этой войне от нее скрывали. И со всей осторожностью доложили Елизавете об отходе армии Апраксина на зимние квартиры.
– Далеко ль бежали? – спросила она подавленно.
– Да кто куды… казаки – те аж в Великие Луки поспели.
– Супостаты! – заплакала Елизавета.
– Воры!.. Меня уж не жалеют, ладно. Так хоть бы честь-то воинскую поберегли.
Жила она в каком-то полусне. «Только бы ныне не помереть, – призналась как-то Воронцову. – Хочу видеть у ног своих все знамена Фридриховы! А умри я сейчас – и мой наследник знамена эти вас целовать приневолит…» По стеночке, по стеночке она выбиралась из спален, тащилась к столу на разбухших ногах. Садилась, как старуха, – медленно.
– А где Серж Строганов? – спрашивала.
– Изволил ночевать сей день в Ораниенбауме.
– А Нарышкин где?
– Тоже к молодым отъехал.
– Что они так спешат карьер при молодых делать? Я ведь еще не померла. Я ведь еще императрица…
Эстергази при свидании с Елизаветой стал жаловаться на канцлера Бестужева, который торопит банкира Вольфа со скорейшим прибытием нового посла Англии, на смену удаленному Вильямсу.
– Ваш двор, – говорил он, – войны с двором Сент-Джемским не ведет, но вражда в политике определилась ясно.
