Израненные русские войска – с воплями и матерщиной – отступали перед натиском… Они отступили!"
"* * *– Через полчаса я буду пировать под шатрами Великого Могола, – сказал фон Левальд. – Принц Голштинский, слава – на кончике вашей шпаги… Вбейте же клин в русское полено и разбросайте щепки по полю!
Принц вскочил на коня и налетел своей конницей на русские ряды «с такой фурией (заявляет очевидец), что и описать невозможно». Принц Голштинский смял казаков и гусар, но… напоролся на 2-й Московский полк.
Москвичи так ему поддали, что «с фурией» (которую я тоже не берусь описать) принц турманом полетел обратно.
Фон Левальд увидел его у себя, всего забрызганного кровью.
– Они разбиты! – очумело орал принц, еще весь в горячке боя. – Они разбиты, но почему-то не хотят сложить оружие!
– Я их понимаю, – отвечал Левальд. – Они не хотят сдаваться потому только, что бежать им некуда: ручей Ауксин брода не имеет. Зато мы выкупаем их сразу в Прегеле!
* * *В шатер к Апраксину, опираясь на саблю, вошел раненый бригадир Племянников:
– Генерал-фельдмаршал! Прикажи выступить резерву и помереть.
И мы – помрем. Вторая дивизия повыбита. Стрелять чем не стало!
Апраксин испуганно огляделся.
– Чего стоите? – накинулся вдруг на официантов. – Собирай посуду, вяжи ковры… Да хрусталь-то, хрусталь-то… рази же так его кладут? Ты его салфеточкой оберни, а затем укладывай! Не твое – так, стало быть, и жалеть не надобно?
Племянников пустил всех по матери и, припадая на ногу, снова ушел туда, где отбивались его солдаты.
Кто-то схватил его в обнимку. Поцеловал в губы – губами, кислыми от пороха.
Это был друг его и собутыльник – Матвей Толстой.
– Чего ты, Матяша? – спросил Племянников, опечаленный.
– А так, брат… просто так… прощаюсь!
Племянников обнял Толстого.
– Пошли, Матяша, – сказал с ожесточением. – Помрем с тобой как следоваит. Не посуду, а честь спасать надобно…
Издали – через оптику трубы – Левальд видел первую шеренгу русских полков.
Она сплошь стояла на коленях, чтобы не мешать вести огонь второй линии. Третья держала ружья на плечах стрелков второй линии. Убитые в первой шеренге с колен ничком совались лицами в землю, на их место тут же (без промедления!) опускался на колени другой из второй линии. Из третьей же солдат замещал того, кто стал ближе к смерти – уже в первой.
Порох кончался.
