Но здесь запах был еще сильнее.
— Надежда! — позвал Дэн Уолш. — Сюда.
Он стоял в гостиной, рассматривал стол, на котором было навалено какое-то барахло, и вид у него был странный. Надежда подошла и почему-то сначала посмотрела на него, а потом на стол.
Посмотрев, она подняла обе руки и ладонями закрыла глаза. А потом отняла ладони и опять посмотрела.
На столе — кучей — были навалены вещи ее мужа. Он не успел их забрать, и до сегодняшнего дня они висели в гардеробе — шорты, в которых он ездил на море, майки, в которых занимался спортом, кроссовки и еще какая-то малозначащая ерунда.
То, что это его вещи, Надежда поняла не сразу — они были изорваны и разрезаны, а некоторые как будто разорваны зубами.
Дэн Уолш за шнурок вытащил из кучи нечто, что раньше, по всей видимости, было кроссовкой, с оторванной до половины и как будто оплавленной подошвой. Надежда с ужасом посмотрела на подошву, которая скалилась, словно улыбаясь.
В центре, на вершине кучи лежали фотографии. Видимо, они горели, а потом потухли, потому что на них вылили воду.
Вся отвратительная куча в середине была мокрой. Фотографии тоже были порваны и смяты, обуглены по краям, но было и несколько целых.
Надежда посмотрела и сильно зажмурилась.
Это оказались фотографии ее мужа, и на всех были аккуратно вырезаны его глаза.
— Это вы сделали? — холодным, как айсберг, утопивший «Титаник», голосом спросил американский полковник. — И именно поэтому не хотели, чтобы я поднимался?..
— Нет.
Он помолчал.
— Мне придется это проверить, — сказал он еще более холодно.
— Мне не нравятся истории, которые происходят вокруг вас.
* * *Вот этого он никак не ожидал.
Стеклянная дверь на веранду была распахнута настежь, огромный букет роз отражался в темном лакированном полу, и большая миска поздней малины царила на белой скатерти.
Вот невезуха!..
— Куда вы меня привезли? — тихо спросила свидетельница Катя Самгина. — Вы же сказали, что мы поедем на вашу дачу!
— Это и есть моя дача, — ответил он сквозь зубы. — Вы.
., э-э-э.., пока постойте здесь, а я…э-э-э.., схожу посмотрю.
— Может, я лучше домой поеду? — спросила свидетельница с иронией. — В Питер, вечерней лошадью? И вам свободней, и мне удобней…
— Постойте пока здесь, пожалуйста! — попросил он грозно и двинулся к веранде, но далеко ходить не пришлось.
На широкие ступени вышла мать в короткой юбочке и плотной маечке. Она что-то жевала и улыбалась.
— Макс, привет! — Она сбежала со ступенек и пошла по дорожке к ним.
