Как у ведьмы — со скрюченными пальцами, слоистыми желтыми ногтями, с узлами синих выступающих вен и словно изъеденной чем-то кожей!
— Извините меня, — фальшиво сказала Надежда, косясь на ее руку. — Но мне даже и в голову не приходило, что я.., использую американца, чтобы вернуть Павла, или верчу перед ним хвостом! Он просто часть моей работы.
— Я не сомневаюсь, дорогая.
— Извините, — повторила Надежда.
Ей очень хотелось вернуться домой и поскорее запереть за собой дверь.
— Не за что извиняться, дорогая! Это я повела себя несдержанно!
Не зная, что делать дальше, Надежда кивнула соседке, потом осторожно пожала ее холодную уродливую руку, лежавшую на спинке стула, и быстро ретировалась.
И что на нее нашло?! Куда понесло?! На своей работе она давно научилась сдерживаться, что бы ни вытворяли окружающие люди!
Если не можешь себя контролировать, повторяла Лидочка, тогда твое призвание вовсе не гостиничный бизнес, а озимые и пасленовые. Вышел в поле, посмотрел налево, посмотрел направо, ну, если приспичило, высказал им, пасленовым, все, что о них думаешь, послал их куда подальше и пошел на соседнее поле, где озимые.
А когда с людьми работаешь, говорила Лидочка, лучше язык себе начисто откуси, но сдержись!
А Надежда не смогла сдержаться! Что-то очень оскорбительное было в речах соседки — то ли то, что она «вертит хвостом» перед американцем, то ли то, что она должна бежать за Павлом и умолять его вернуться!
После того, как он велел ей сегодня изъять упоминание о нем из ее личного дела!.
.
Картошку варить было уже поздно, и Надежда, трясясь от злости, наелась колбасы с хлебом, от чего в животе стало еще более муторно и противно.
Потом она долго смотрела телевизор и, кажется, заснула, потому что проснулась от того, что тот гудел на одной ноте — требовал, чтобы его выключили.
Надежда выключила телевизор — пульт свалился на пол — и зевнула. Даже поднять с пола пульт у ее не было сил. На часы она старалась не смотреть, чтобы не расстраиваться.
Наверняка уже глубокая ночь, утром рано вставать!
Решив, что от всех напастей ей поможет только ванна, очень полная и очень горячая, она открыла воду, от души полила из флакона — пена была нежно-зеленого цвета, пахла хвоей и сразу поднялась горой — и улеглась в душистую горячую влагу, как в облако. Воду она не выключала, чтобы она особенно не остывала, и поэтому не услышала, как тихонько приоткрылась входная дверь и как щелкнул замок, когда она закрылась.
