Эмиль Савиньяк заметил, что это к войне, а его брат пробормотал «бедный Бордон»…
Маршал дал мориску прожевать любовный дар и взлетел в седло. На домик с гирляндами он даже не оглянулся. Моро зло покосился на жеребца Марселя, но этим и ограничился. Рокэ снова засмеялся и вполголоса запел что-то кэналлийское. Песенка казалась веселой, но виконту стало неуютно, словно на кладбище. В конце концов Марсель не выдержал.
– Рокэ, – Валме старался говорить как можно небрежнее, – о чем это вы поете?
– О том, как над долиной мертвых пляшет луна, – сообщил Ворон, – все пляшет и пляшет… А мертвые лошади мотают мордами, и их всадники никогда не проснутся.
– Весело, – нервно хихикнул Валме.
– Кэналлийцам нравится ходить по краю, – пожал плечами Алва. – Мы свободны от страха перед смертью, мы с ней заигрываем и над ней подтруниваем. Смелых людей хватает везде, но северяне или слишком серьезны, или чрезмерно сентиментальны. Вы молитесь и пишете прощальные письма, а мы поем.
– Кстати о песнях, – Валме придержал рыжего, чтобы не оказаться на пути заворачивающего Моро. – Капуль-Гизайль жаждет обучить для вас нескольких морискилл, но ему нужно послушать, как вы играете на вашем странном инструменте.
– Не выйдет, – покачал головой Рокэ, – играю я, когда напьюсь, а когда я напьюсь, не знает даже Леворукий. Придется барону выписать из Кэналлоа гитаристов…
– Это мысль, – кивнул Валме, – я сделаю такой подарок Капулю, чтоб он смог сделать подарок вам.
– Нет, – воскликнул Рокэ Алва, – только не это!
Виконт Валме с удивлением взглянул на герцога. К выходкам Рокэ Марсель еще не привык и сомневался, что к ним вообще можно привыкнуть, однако наследник графов Валмон твердо решил оставаться с Первым маршалом, что бы тот ни вытворял.
В данный момент герцог, однако, не вытворял ничего, а с тоской смотрел на стоящего посреди его собственного двора высокого короткохвостого жеребца неопределенной породы и еще более неопределенной масти.
– Да, – глубокомысленно произнес Валме, – это не мориск. И даже не линарец."
"– Этот короткохвостый – кошмар моих дней и ужас моих ночей, – доверительно сообщил Алва, спрыгивая с коня, – я питал надежду, что навсегда избавился от этого, гм, животного и всего с ним связанного, но надежда – глупейшее из дарованных нам чувств.
