Кэналлиец не щадил никого и казался железным. Потом южанина и северянина разметало в разные стороны. Ночь закончилась, взошло солнце, осветив заваленные трупами улицы. Перевалило за полдень, а бой все еще продолжался – гайифцы, понимая, что пощады не будет, защищались до последнего.
Добивать бунтовщиков пришлось Михаэлю с Шарлем – Франциск Оллар, поняв, что в городе творится нечто необычное, не преминул атаковать многострадальную западную стену. Алва и Окделл бросились туда. К счастью, штурм больше походил на разведку.
Убедившись, что защитников на стенах хватает, бастард отошел, а Рамиро с Аланом в изнеможении рухнули прямо на раскаленные солнцем ступени Червленой башни.
– Вы опять спасли город, Алва.
– Не уверен, – кэналлиец сорвал шлем и жадно хватал ртом горячий воздух, – если думать об этой стране, следовало поддержать бунт, а не подавлять его.
– Рамиро!
– Вы – хороший человек, Алан, но вы не видите того, что вам не нравится. Талигойя подыхает. Отказавшись от Четверых, Эрнани Первый подрезал подпругу коню, который вас вывозил две с лишним тысячи лет.
Теперь вы пытаетесь удержаться за хвост и все равно свалитесь в пропасть. Мы прикончим Оллара, но придут другие, много хуже… Придут южные корсары, придут агарийские святоши, придут холтийские степняки, не говоря уж про дриксенских живодеров. Не те вас с вашей Честью сожрут, так другие, а бастард, бастард пришпорит Талигойю, под ним она вспомнит, что значит бег… Оллар рожден королем великой державы, и он ее создаст. Если мы ему позволим.
– Почему тогда вы с нами, а не с ним?
– Так вышло, – пожал плечами Алва, – и потом, я могу и ошибаться. Вдруг у Эрнани хватит духу сделать то, что следовало сделать восемьсот лет назад. Или, наоборот, не делать.
– Вы говорите загадками.
– А вам надо в лоб? Извольте. Или Эрнани станет тем, кем стал бы для страны Бездомный Король, или вернет столицу в Гальтару и обопрется на силу Четверых, если таковая существует. Третьего не дано. Будь хоть конем на берегу, хоть рыбой в море, но не жабой в болоте…
– Соберано[14], – черноглазый юноша в синем платье с черной окантовкой нерешительно переминался с ноги на ногу.
– Что тебе, Санчо?
– Госпожа беспокоится…
– Сейчас буду, – Рамиро легко вскочил, – простите, Окделл, я должен идти.
Кэналлиец умчался, на прощание махнув рукой, Алан остался – ему спешить было некуда, а в словах Алвы было слишком много правды, чтоб от них можно было взять и отмахнуться. Талигойя и впрямь застряла между «вчера» и «сегодня».
