Во имя Астрапа, да ей, чтобы подать ему плащ, надо на стул забираться! Робер принужденно засмеялся:
– Нет, тебе не пятнадцать лет, а тринадцать!
– Робер, – длинные ресницы, которые он столько раз вспоминал в Кагете, дрогнули, – у меня ничего не получается.
– Эжен, – Робер дернул девушку за медную прядку. Его самого так частенько дергали братья, хорошо, что он вспомнил этот жест. – Нужно, чтобы получилось. Когда доберемся до Алата, что-нибудь придумаем, но пока ты останешься моим пажом.
– Робер… Я не могу есть столько, сколько дают слугам.
И я не могу… не умею есть то, что едят забывшие и заблудшие.
– Мэллит, – Робер опустился на колени перед девушкой и тут же пожалел об этом, потому что безумно захотелось уткнуться лицом в худенькие колени, – Мэллит, то есть… Эжен, ты не должен говорить, как гоган. Я не про слова, про другое. Ты принадлежишь эсператистской церкви. Гоганы для тебя язычники и демонопоклонцы. Оставь всех этих «блистательных» и «заблудившихся». Понял?
Мэллит кивнула, но неуверенно.
– Ну, – Робер задумался, потом его осенило, – представь себе лошадь. Мы, талигойцы, можем назвать ее конем, кобылой, жеребцом, мерином, клячей, скотиной, наконец, но не быстроногим и длинногривым. Понял?
– Поняла, – она сама сжала его руку, это было невыносимо, – я понял, монсеньор. А где… где Альдо?"
"– Помогает Матильде, – соврал Робер, не сомневаясь, что Альдо прощается с разумной вдовой. – У нее сегодня прием. Прощальный. Мне тоже нужно туда, но я вернусь. А ты изволь немедленно надеть эсперу.
Вреда от нее никакого, но без нее лучше не ходить, по крайней мере по Агарису.
Мэллит кивнула и робко улыбнулась. За одну эту улыбку не жалко было отдать пригоршню алмазов, но алмазов у Робера не было.
2Альдо взбрело в голову устроить прием и удрать, а она отдувайся! Матильда со злостью нахлобучила на голову парик и посмотрела на свое отражение в зеркале. Твою кавалерию, ну и платье, в раму не влезает! Вдовствующая принцесса тоскливо вздохнула и приколола на черный бархат алую брошь.
Ужас! А ведь когда-то она была ну не то чтобы красавицей, но голову кое-кто терял… А теперь! Руины, причем огромные.
– Лучше уже не будет, – сообщила Матильда сидящему на туалетном столике Клементу, – только хуже.
Клемент чихнул и почистил усы. Робер, за какими-то кошками перебравшийся в гостиницу, оставил любимца здесь – от греха подальше. Его Крысейшество то и дело оказывался на обеденном столе и мог столкнуться с непониманием.
