После серых выстывших переходов аббатства «Оранжевая луна» казалась средоточием жизни. Зал, несмотря на поздний час, был полон – смеялись и пили моряки, хихикали красотки в ярких платьях, тенями метались подавальщики, пахло жареным мясом, приправами, горячим хлебом. В эту ночь Робер любил всех, кого занесло к достославному Жаймиолю, какими бы грубыми, глупыми и шумными они ни были. Каждый взрыв хохота, каждая тарелка с обглоданными костями напоминала, что он вырвался из сухоньких мышиных лапок и вернулся к людям.
– Блистательный обронил письмо, – молодой гоган в опрятном фартуке с поклоном подал Роберу измятую записку и помчался к дальнему столу, по которому стучали кружками подвыпившие фельпские моряки.
Иноходец был знаком с гоганскими штучками и все равно едва не поверил, что пахнущий резедой клочок бумаги выпал из его кармана.
Клочок оказался любовной запиской, таких у любого кавалера найдется не меньше десятка. Какая-то Лауренсия ждала «милого Робера» в доме на улице Милосердного Аврелия, посылала ключ и «тысячу тысяч раз» целовала его черные глаза.
Робер рассеянно сунул письмо в карман и с удивлением обнаружил там ключ. Чисто сработано! Эпинэ бросил на стол пару монет и, фальшиво насвистывая, вышел на улицу.
До указанной улицы было рукой подать. Иноходец неплохо знал Агарис, хотя лучше бы ему было сюда не возвращаться… Лучше бы ему было отправиться в Гайифу или вообще к кану холтийскому, а всего умнее было бы не родиться, тогда бы не было ни поражений, ни разлук, ни предательств, ни любви…"
"Любопытно, существует ли таинственная Лауренсия на самом деле? Гоганы все делают на совесть, когда они с сюзереном шли «смотреть» лошадей, им показывали лошадей.
Когда они играли в кости, они таки играли, теперь его вызвали на свидание… И свидание оказалось самым настоящим, а женщина очень красивой – белые волосы, зеленые глаза, очень светлая кожа. Кто она? Откуда? Неважно! Красавица ждала Робера Эпинэ, и талигоец постарался ее не разочаровать. Удалось это или нет, Иноходец так и не понял. Лауренсия была слишком умелой, чтобы сказать наверняка, но Робер был ей благодарен.
В том числе и за то, что она молчала.
Лауренсия улыбнулась и встала. Робер лениво следил за тем, как женщина зажигает свечи и наливает вино. Сколько ей лет? Где родилась? Любила ли кого-нибудь? Да какое это имеет значение… Красавица подала бокал, наполненный лучшим кэналлийским, и Эпинэ вспомнил о «франимском виноторговце». Пахнущее холодом вино было старше и Мэллит, и Ворона, и Матильды.
