Помолчали.
— Тебя как зовут-то, а то мужик ты вроде наш, леченный, а имени твоего не знаем.
— Вадим.
— А меня Борис, а вон его — Лю-Лю, Сережа. Ты где работаешь?
— В кино.
— Кем? — спросил Лю-Лю-Сережа.
— Сценаристом.
— Хорошее дело, я тоже работал на научно-популярной студии осветителем. В ассистенты оператора должен был переходить, да вот… — Лю-Лю-Сережа махнул рукой. — Запил.
— Тоже мне Эдуард Тиссе, — Доктор-Боря блеснул кинематографической эрудицией, — таскал бы ящики за оператором и получал сотню.
А сейчас мы волонтеры. Свободные грузчики. Свою десятку в день имеем и на воздухе.
— Да разве в этом дело? — Лицо Лю-Лю-Сережи стало печальным.
— А в чем? — поинтересовался Доктор-Боря. — В чем? Я про нашу жизнь так понимаю. Раз не нашло общество применения моей физической силе ума, то я деклассировался. Точно? — Он хлопнул Вадима по плечу.
— Это как сказать.
Доктор разлил по новой.
— Спор наш философский, просто так его закончить нельзя. Поехали."
"Они «поехали» опять. Вадим, мысленно матерясь, глотал сладковато-противный портвейн.
Он уже и не помнил, когда ему приходилось пить такую гадость. Доктор понял его по-своему.
— Тяжело идет с отвычки?
Вадим, жуя колбасу, кивнул.
— Так всегда бывает после лечения. Ты это дело брось. Пей, живи, а остальное не бери в голову. Копейка понадобится — приходи в артель, возьмем.
— А Хоттабыч тоже в вашей артели был?
— Нет. Он рукастый. Из домоуправления слесаря не дозовешься, а он пожалуйста. Ему люди платят.
— Подвел он меня.
— Как так? — Доктор начал пьянеть, лицо его побордовело, речь замедлилась.
— Обещал достать плитку керамическую, узорную. Мне она зачем? Я ее для человека доставал. Нужного. Он мне работу дает.
— Вот падла. Трепач паршивый. Ты слышишь, Сережа, такого человека подвел.
— Видел я у него эту плитку, — сказал Лю-Лю-Сережа, — видел. Он, видать, с нее и загулял. Ты вот что, Вадим, поезжай на Пушкинскую, в бар. Он, когда при деньгах, там гуляет с дружками. Он же жил там. Спроси Батона или Тараса, он с ними…
Лю-Лю-Сережа не успел договорить.
Раздвинулись кусты акации, и появился лейтенант Гусельщиков.
— Так, граждане Бондаренко и Крайнев, вы.
И тут он увидел Орлова и замолк. Удивление и гнев отразились на румяном лице лейтенанта. Он осуждающе покрутил головой и ушел.
— Явление участкового тунеядцам, картина неизвестного художника, — сказал Доктор, — чего это он, а?
— Не знаю, — сказал Лю-Лю, — видать, застыдился, что отдых наш нарушил.
