Да и роба эта была слишком новая и отутюженная. Темные брюки и кожаные домашние тапочки.
Лагерь есть лагерь. А в нем есть блатной авторитет. И ничего пока с этим сделать нельзя.
В углу на тумбочке совсем по-домашнему засвистел чайник.
Филин поколдовал с какими-то пакетиками, залил заварочный чайник. Потом достал из тумбочки хлеб, а из холодильника пеструю банку голландской консервированной ветчины.
— Не откажите, Игорь Дмитриевич. Стол, конечно, скромный, но…
Игорь смотрел на ветчину, которую пробовал всего пару раз в жизни.
Ему ее давали в праздничном заказе. Он не удивлялся, способность эта покинула его уже давно. Все сместилось. Перемешалось, словно в огромном миксере. Утратило цвет. Потеряло признаки. И он пил крепкий, душистый чай. Кстати, кажется, запрещенный в колонии. Потому что именно он является основой дурманящего напитка «чифирь».
Он ел бутерброд с ветчиной, потом в блюдечко ему положили прекрасный малиновый конфитюр.
— Игорь Дмитриевич, — Филин поставил чашку, — конечно, мне приятно, что вы приехали в Можайск повидаться со мной.
Но есть же и другая причина?
— Есть, Анатолий Степанович.
— Вы знаете, что я никогда не закладываю.
— Да.
— Тогда слушаю.
— Тохадзе.
— Игорь Дмитриевич, мы с вами знакомы давно. Я к вам, ей-богу, отношусь с уважением.
— Спасибо.
— Вы не иронизируйте. У нас говорят «честный вор» о хорошем человеке. А вас я бы назвал «честный мент». Подождите, подождите. Мы все про всех знаем. — Черкасов полез в карман, достал пачку «Кента». — Прошу.
Они закурили.
— Так все же Тохадзе, Анатолий Степанович.
Филин усмехнулся, выпустил тугое колечко дыма.
— Скажу одно: мелкий налетчик. Но не копайте глубоко. За ним стоит организация. Весьма крутые люди. Они уничтожат вас, Игорь Дмитриевич.
— Вы боитесь за меня, — усмехнулся Игорь.
— Нет, я жалею вас.
Машина мчалась в Москву, через осень. Лес по бокам шоссе насквозь пропитался солнцем, желтая листва завалила обочины.
И Игорю захотелось в этот лес, к откосу у реки. Захотелось просыпаться здесь холодным прозрачным утром.
Мыться ледяной водой и бродить по утреннему, чуть схваченному морозом лесу. Плохо было ему. Муторно.
Жестокая вещь — жалость Филина. Ох жестокая. Корнеев пытался забыть этот разговор. Но не мог.
Кафтанов ждал его. Второй раз за день Игорь пил чай, только бутерброды были с сыром.
Корнеев пересказал шефу разговор, стараясь не упустить ни одной детали.
— И все? — спросил Кафтанов.
— Все.
— Немного и вместе с тем очень много.
