– Вильгельм, вы наблюдаете за нами? – спросил Дарислав.
– Так точно, – отозвался Дроздов.
– У вас должны сохраниться записи манёвров Голенго.
– Понял, сейчас сбросим.
Ответ Твердыни не заставил себя ждать.
– Вижу, – отреагировал Дамир, – это с другой стороны.
«Тореадор» сделал петлю и завис на высоте полутора километров над поверхностью поля, там, где серый цвет башни начинал светлеть.
– Дарья, оставайтесь на подстраховке, но будьте предельно осторожны. Всеволод, запускайте программу.
– Поняла, командир.
Будем осторожны. – «Голем» Черкесовой завис невдалеке от башни.
– Слушаюсь! – отрапортовал Шапиро с энтузиазмом; чувствовалось, что ему нравится участвовать в процессе активной разведки. Того, что он может погибнуть, физик не боялся совершенно.
Включение передатчика, промодулированного программой «свой – чужой» и испытанного на белой башне, прошло незамеченным, однако через несколько секунд в ребристо-складчатой оболочке башни появилось отверстие и начало расти. Ещё через полминуты катер пулей вонзился в эту щель, едва не ободрав борта, и оказался в тоннеле, уходящем в недра сооружения.
Дарислав вызвал Голенго, но ему не ответили ни на одну попытку. Радиосвязь экранировалась материалом стен башни, и даже космолётчиков на борту «Великолепного» Дарислав едва мог расслышать.
Тоннель разветвился на два коридора: один вывернулся наверх, к вершине колосса, второй нырнул вниз.
Дамир перешёл на ментальный режим управления, называемый космопроходцами «один-на-один», что позволило увеличить скорость спуска.
Тоннель вился вокруг осевой трубы башни, выходящей в центральную камеру, напоминая своеобразную полую пружину, и по мере продвижения стали проявляться признаки деградации энергосистемы комплекса.
Сначала это отразилось на цвете кольчатых стен тоннеля: на входе в башню он был светло-серым, однако начал темнеть и на третьей сотне метров сгустился до черноты.
Изменилась и его геометрия. У входа сечение тоннеля имело чёткую круглую форму, но вскоре в нём появились пузырчатые выпуклости, выбоины и трещины, а кое-где и вовсе он сплющивался, как при сильном сжатии, и к буграм на полу прибавились отсверкивающие серебром лужицы, не то изо льда, не то из расплавленного металла.
– По-моему, здесь бушевал пожар, – заметил Сабуров.
– Возможно, кто-то пытался пройти к главной камере, – предположила Люба.
– Либо кто-то успокаивал узника, – добавил Шапиро, – когда тот попытался освободиться.
