– Ты сама позвонишь и оформишь вызов, Вавочка? Или хочешь, чтобы это сделал я?
Какое же это чудо и прелесть – послеполуденный сон!
Почему мы с Наткой в детстве так сопротивлялись, когда бабушка в выходной день устраивала нам тихий час? Никогда он у нас не был действительно тихим: мы то бились на подушках, то строили вигвам из стульев и одеял – что угодно, лишь бы не спать!
А теперь мне только дайте лечь и совместить щеку с подушкой – они образуют такой крепкий союз, какому позавидовали бы ООН и НАТО!
Отбывая после обеда в объятия Морфея, мы с сестрой не регламентировали нашу сиесту.
Предполагалось, что будем спать, сколько сможем и захотим.
Я смогла аж до вечера!
Открыла глаза, когда в комнате было уже совсем темно. За окном, шторы на котором я не задернула, горели огни многоэтажки напротив, и только по количеству светящихся прямоугольников можно было понять, что час не поздний – люди в своих квартирах еще не спят.
Натка тоже поднялась и занималась чем-то странным. Я застала ее в коридоре – она прижималась ухом к стакану, приставленному к стене.
– Ты что тут делаешь? – сонно поморгала я.
– То же самое, что и там. – Сестра отлепила ухо от стакана, тот – от стены, кивнула на открытую дверь в комнату Сашки, где я ее временно расквартировала, и метнулась в мою опочивальню со словами: – А у тебя что слышно?
Недоумевая, я пошла за ней. Посмотрев, как она возит по стене своим акустическим прибором, я зевнула:
– За этой стеной квартира бабушки, которая вообще в соседнем подъезде и сейчас в санатории.
– Тут я сообразила, что спросонья сказала нелепицу, и пояснила: – Квартира – в подъезде, а бабушка – в санатории.
– Я поняла, что не наоборот. – Натка потеснила меня в дверях, вернулась в свою комнату и прищурилась, высматривая лучшее место для стыковки акустического стакана со стеной. – То есть слышно только здесь…
– А что слышно-то? – Я подошла ближе и прислушалась. – В квартире за этой стеной живут милейшие старички с собачкой и котиком…
– С собачкой? – Сестрица хмыкнула. – Кто у них – доберман, кавказец, немецкая овчарка?
– Что ты, небольшой лохматый песик, не знаю, какой породы.
– Я припомнила: – Кажется, Тоша. Или Тотоша.
– Значит, Тоша-Тотоша хлебнул озверина, потому что он лаял, как лютый цербер. Прямо захлебывался!
– И захлебнулся? – Я недоверчиво изогнула бровь и демонстративно приставила ладонь к уху, показывая, что не слышу никакого лая.
– Взвыл, как зверь лесной, а потом заскулил и затих, – хмурясь, объяснила Натка.
– Это странно.
