Я отдам тебе все, все, что у меня есть, но смотреть тебе в глаза — это выше моих сил. Прости меня, моя девочка, я не знал, что можно так любить, и не бойся, я достаточно себя наказал. Ты можешь презирать меня, ты должна презирать меня, знаешь, он зря меня вытащил оттуда, твой Макар, если бы я сгорел там с Ринатом, то мог бы рассчитывать хотя бы на твое прощение…
Теперь она смотрела на Арсена широко распахнутыми глазами, и ему казалось, в их глубине горит огонь. Погребальный. Для него и его нерастраченной отцовской любви, у которой оказался такой мерзкий привкус.
Арсен сглотнул и продолжил совсем другим тоном, отстраненным и нейтральным, каким объявляют очередной рейс в зале ожиданий аэропорта:
— Думаю, у тебя больше нет вопросов, — а потом не удержался и добавил севшим голосом: — Но я хочу, чтобы ты знала, я счастлив, что ты у меня есть. Я закрываю глаза и вижу тебя маленькую, сколько я всего пропустил, эти утренники в садике, школу, твой выпускной, твои болезни, твои прогулки. Я хотел бы читать тебе сказки перед сном, как Машке, но ты выросла, тебе уже не нужен отец.
И все же, знай, что он у тебя есть. Всегда, слышишь, девочка моя, ты всегда можешь прийти ко мне за помощью, даже если я этого не достоин…
Он осекся от того, что его выросшая дочь осторожно примостила голову ему на плечо, слова вмиг застряли в легких, будто придавленные огромным комом, который вырвался наружу и теперь давил сверху со страшной силой, не впуская и не выпуская такой нужный воздух.
— Конечно, не нужен… — его шею обвили теплые руки, и Арсен боялся пошевелиться, чтобы случайно не проснуться, потому что это сон, такого просто не может быть с ним наяву.
Ей же неудобно так сидеть, извернувшись, и Арсен легонько обнял дочь за плечи, а та вдруг скользнула ему под бок и уткнулась носом в складку рубашки."
"— Пап, — донеслось до него жалобное, — пап, можно я никуда не поеду? Можно я останусь с тобой?
Огромный давящий ком взорвался осколками и полился из него, постепенно отпуская грудь, унося с собой боль, или это теплые ладошки, вытиравшие ему щеки и шею, приносили облегчение? Его ребенок прижимался к нему, и Арсен чувствовал, как вместе с хлынувшим из него потоком уходит то гложущее, изнуряющее чувство вины, которую он и не надеялся искупить.
Осторожно поправил лежащую на груди темноволосую голову дочки, чтобы ей было удобнее, а она снова обхватила его шею.
— Пап, я беременная, — прошептала в самое ухо, и Ямпольский чуть не поперхнулся.
