За британского генерала выплатят пять тысяч долларов серебром, если он взят живым, и треть этой суммы за мертвого. За офицеров чином ниже на пятьсот долларов меньше по нисходящей, но на тех же условиях: вся сумма за живого, треть — за мертвого. Купцы, англичане и парсы, стоят сотню долларов живыми и пятую часть суммы покойными. За «черных чужаков», то есть сипаев и ласкаров, дадут вдвое меньше, чем за белых солдат и матросов.
Я не знал, плакать мне или смеяться.
— А как со мной-то? — спросил я. — Надо ли мне опасаться охотников за наградой?
Вам беспокоиться нечего, сказал Комптон, вы не ласкар и не сипай, и потом, многие вас считают не индусом, но выходцем из Наньяна[81].
— Не грозит ли опасность Джоду и другим ласкарам из команды «Кембриджа»? — не унимался я.
Печатник заверил, что меры предосторожности уже приняты: по настоянию Чжун Лоу-сы к упомянутым лицам приставлена особая охрана.
С рассвета следующего дня Захарий помогал корабельным плотникам установить временную грот-мачту. Работа под палящим солнцем была долгой.
В полдень он спустился в свою каморку сменить насквозь промокшую рубаху, и там его ждал Раджу.
— Хавильдар Кесри Сингх просил вам кое-что передать, сэр.
Захарий вскинул бровь:
— В смысле, индийский сержант?
— Да, сэр. Он хочет с вами переговорить с глазу на глаз и придет сюда в половине девятого вечера, после склянок на первую вахту. Хавильдар просил о том никому, кроме вас, не сообщать, он не хочет, чтоб прознали его сослуживцы.
— А чего ему надо от меня?
— Что-то касательно «Ибиса», сэр.
— «Ибиса»? — Захарий озадаченно нахмурился. — Сержант-то здесь каким боком?
— Не знаю, сэр. Наверное, он слышал, как вчера я рассказывал музыкантам о вас и происшествии на шхуне.
Захарий удивился еще больше: он даже не предполагал, что Раджу известно о его участии в тех событиях; тема эта никогда не возникала, и кто бы мог подумать, что она интересна мальчишке?
— От кого ты узнал про «Ибис», малыш?
— От вас, сэр, — ляпнул Раджу. — В суде.
Он тотчас понял, что проговорился, выдав себя и, наверное, отца.
Казнясь содеянным, он попытался исправить свою жуткую оплошность:
— Вернее, Ноб Киссин-бабу говорил…
Морщина на лбу Захария стала глубже.
— С какой стати ему говорить об этом с тобой? Ты-то здесь при чем?
Отчаяние лишило Раджу дара речи, губы его задрожали, он безмолвно смотрел на Захария, который не мог взять в толк, из-за чего парнишка так разволновался.
— В чем дело, малыш? — мягко спросил он. — Никаких причин гнать волну.
