И на нем публично обвинила во всех грехах подругу своей дочери, Надю Митрофанову. Что якобы именно та потащила ее дочь в ресторан. Напоила. И пыталась подложить – я очень хорошо запомнил это слово — под каких-то своих прежних любовников…
— Ну и бред! — покачал головой Полуянов.
— Кто спорит, — кивнул историк. — Хорошо, директор у нас тогда был молодой, понимающий. Спасибо ему, этот случай спустили на тормозах, никаких мер против конкретно Нади принимать не стали. Пожурили девчонок, обеих, — тем все и кончилось.
Да и что с ними можно было сделать? Двойку по поведению поставить? Так старшеклассники этого уже не боялись. Комсомол тогда уже не существовал. Пригрозили, конечно, испортить характеристики для институтов, но мы ведь не звери, ничего бы на самом деле писать не стали. Тем более что девочки обе неплохие… Но разговоров, конечно, было!.. Надя Митрофанова — она поскромнее была — помню, очень переживала, аж почернела вся. А с Лены — как с гуся вода. Только смеялась.
И кричала налево-направо, что талантливым, таким, как она, обязательно периодически нужны подобные встряски…
«Может, Надежда потому и не особо любит сейчас по ресторанам ходить? — мелькнуло у Димы. — Еще с тех времен осадок остался?..»
А учитель тем временем произнес:
— Вот, собственно, и весь сказ. — И, словно завершая урок, подвел итоги: — Больше я ни разу не слышал о том, чтобы девочки напивались. По крайней мере, до такой степени, чтобы это требовало вмешательства школы… Еще вопросы будут? — Он выжидательно уставился на журналиста.
— Будут, — не растерялся Полуянов. — Расскажите мне про Степана. Степана Ивасюхина.
Иван Адамович еле уловимо поморщился. Вздохнул:
— А что конкретно вас интересует?
— Вам он не нравился? — Дима проницательно взглянул в сокрытые толстыми стеклами глаза учителя.
— Именно так я бы формулировать не стал, — пожал плечами учитель. — К тому же я как педагог не имею права на симпатии-антипатии.
Но я Степана не понимал, это точно… — И неожиданно строго спросил Диму: — Вот вы можете вспомнить себя в их годы, лет в шестнадцать-семнадцать?
— Кое-что помню, — ухмыльнулся Полуянов. — Страшнейший спермотоксикоз, например. Всю свою комнату девками из «Плейбоя» обвешал, а уж какие сны смотрел…
— А мы, дураки, в свои шестнадцать влюблялись… — грустно вздохнул историк. И уточнил: — Платонически.
«Это уж кто как», — мелькнуло у Димы.
