Только глянь, что я сегодня в степи нашел!
Степа послушно приблизился. Подозрительно взглянул на чахлую, почти убитую засухой травку. И в чем, хотелось бы знать, здесь кроется причина для восторгов?
— Это же собачья петрушка! — восхищенно доложил сослуживец. — Ты просто не представляешь, какая она редкость!
На душе у Степана отлегло. Как он мог забыть, что Мишка — чудной? Ничего сослуживец, конечно, не знает. И знать не может.
— Что мне твоя петрушка! — улыбнулся в ответ Степан. — Ты лучше огурчиков выставь.
И картошечки, если есть. А выпить я привез. И колбасу сырокопченую. Из самой, между прочим, столицы.
Про колбасу, кстати, было вранье. Палку «Брауншвейгской» весьма сомнительного вида Степан приобрел в вагоне-ресторане.
Мишка наконец соизволил встать. Отодвинул свои растения. И заключил друга в объятия. Они, удивительно для такого хлюпика, оказались крепкими. Хлопал его по спине и повторял:
— Молодец, Степан! Приехал! Не наврал! И правильно: что там в твоей Москве! Клоака! А здесь — ох и красота! Чего я тебе покажу! В наших степях какие только изумительные экземпляры не попадаются!
И у Степана впервые за последние сутки потеплело на душе.
Дима
Он не сомневался, что в квартире Коренковой-старшей его ждет траур. Пусть и не в виде классических атрибутов вроде накрытой куском хлеба стопки или задернутого черным платком зеркала, но мать погибшей молодой женщины наверняка встретит его слезами. Или упреками — о, как они, особенно безосновательные, помогают в горе.
…Действительно, женщина, распахнувшая ему дверь, вид имела изможденный. Покрасневшие глаза, отчетливо проступившие морщины, затрапезный, не самый чистый халатик. Весь ее вид говорил: моя собственная жизнь, жизнь для удовольствия , давно кончена. И теперь я просто несу свой крест . Хотя на вид ей еще и пятидесяти не было. А если и было, то совсем с небольшими «копейками».
Женщина хмуро уставилась на Полуянова. На лице ни искры интереса к молодому, широкоплечему мужчине.
Спасибо, что хоть дверь открыла, а не допрашивает его через цепочку.
И Дима с места в карьер начал:
— Галина Вадимовна, я хотел бы поговорить о вашей дочери.
Сейчас, может, расплачется?
Однако в лице Коренковой-старшей не дрогнул ни один мускул. Только рот дернулся в подобии саркастической усмешки:
— Вы мне можете рассказать про нее что-то новое?
У Полуянова внутри все захолодело. Ну и дела! Может быть, она еще не знает? Ей не сообщили?..
