Таким образом, пока Велем и Остряна говорили о сущих пустяках, отцы обручили их и договорились почти обо всем, что касается приданого обеих невест, будущего наследства их детей и даже отчасти торговых дел, которые становились возможны благодаря всем заключаемым бракам. Поэтому от Бериволода все вышли в самом радостном расположении духа, а вуй Рановид, завидев сестрича, тут же запел веселую песню про два ясных месяца и две красных зорюшки, восходящих над Волховом.
— Сладилось твое дело, сыне! — Домагость радостно махнул рукой Велему, все еще стоявшему рядом с Остряной.
— Получишь свою лебедь белую, зорьку ясную! Пусть мать полотенца готовит — сей же вечер и обручим вас, а там и свадьба, как пиво подоспеет!"
"Велем остолбенел. Остряна закрыла лицо руками, ликуя, не веря своему долгожданному счастью и благодаря чуров, но в то же время стараясь, чтобы ее волнение приняли за обычное смущение обрученной девушки. Велем в изумлении смотрел на отца: он-то думал все это время, как половчее сдать назад, намекнуть, что замыслы его расстроились, и по возможности избежать насмешек.
Но взгляды, которыми Домагость и Вышеслав с родичами соединяли его с Остряной, были достаточно выразительны и красноречивы. И он сообразил. Ничего не зная о его влечении к Ложечке, Домагость подумал, что сын говорит о дочери Вышеслава! И все уже решено…
— Спасибо тебе, батюшка, за любовь и заботу! — Не скрывая облегчения, Велем низко поклонился. — И вам, родичи любезные, и тебе, Вышеслав Мирославич!
Никто не узнает, что он хотел жениться на собственной робе, но был отвергнут.
Ему досталась самая знатная невеста, ровня. А когда его взгляд на мгновение встретился с сияющим взглядом Остряны, которая тут же в смущении опустила глаза, у него потеплело на сердце. Как ни быстр был ее взгляд, он сказал Велему все то, что девушка старательно скрывала от людей. Он понял, почему, собственно, она вмешалась в это дело и не дала своему отцу погубить их с Вольгой. Его восхищал ее ум, благодаря которому она, не подавая вида, одолела усилия старших мужчин, все повернула по-своему, не проявляя ни малейшего своеволия и ни на шаг не выходя из пределов родового закона.
И теперь, когда ее глаза сияли, щеки разрумянились, губы горели и все лицо будто светилось от счастья, Остряна вдруг показалась ему такой красивой, что он, не смущаясь собравшейся толпы, отвел руки своей невесты от лица и поцеловал ее под одобрительные возгласы ладожан и смех отцов.
