Если они поддержат меня, если мы объединим наши силы, то я проложу им дорогу в будущее, сделаю так, что от их имени будут трепетать самые сильные из соседей. Вслед за мной придут другие вожди, более сильные, которые сделают еще больше. Наши потомки будут богатым и сильным народом, сильнейшим среди всех окрестных племен. Но сейчас они должны помочь мне. Попроси их. Меня они не слышат, я чужой им. А тебя они послушают.
— Помогите… — повторила вслед за ним Яромила. — Благословите нас…
И снова ей казалось, что эти простые слова ее устами произносит кто-то другой — и говорит о том, о чем она, Яромила дочь Милорады, еще не знает.
Мелькнуло смутное чувство, будто она, как невеста рука об руку с женихом, просит у предков благословения для будущих детей… Вот только детей этих будет не двое, не семеро, не десять даже — а сотни, тысячи, десятки тысяч… Она была словно богиня Лада, общая мать родов, племен и поколений. Глазами богини она вдруг увидела будущее, грядущее рождение целого народа — и рядом с ней сидел тот, кто мог стать отцом этих новых родов и племен.
Земля растаяла под ногами, ушла вниз — и Яромила крепче вцепилась в руку мужчины, чтобы не упасть с этой божественной высоты…
Несколько призраков в передних рядах величаво кивнули, словно подтверждая и одобряя. Другие за их спинами тоже закивали.
Руки опустились к поясам, и Яромила заметила там рукояти ножей, древки топоров… А потом призрачная рать стала таять…
Когда Яромила очнулась, солнце уже вставало. Она лежала, у потухшего костра, прямо на земле, вернее, на своем подстеленном плаще, а рядом с ней лежал Одд, обняв ее и завернувшись вместе с ней в свой плащ, не тот, тонкий и нарядный, а обычный, из толстой шерсти, теплый и надежный.
Вот почему ей не было холодно. Яромила хорошо помнила события ночи, но не могла бы поручиться, что встреча с призраками ей не приснилась. Все ощущения тех коротких и при этом бесконечных мгновений теперь виделись ей издалека, казались воспоминаниями о когда-то услышанном сказании. В ней не осталось ни-чего от той богини, которая заглянула ей в душу и на миг наполнила собой.
Она вообще не могла бы сказать, что из этого: долгого вечера было на самом деле, а что приснилось, когда явь перешла в сон.
Но сейчас было обычное ранее утро. Одд, лежа у нее за спиной, крепко прижимал ее к себе, причем одна его рука лежала на ее груди, а вторая — на бедре, бессовестно забравшись под подол обеих рубах, — слава чурам, что они были укрыты плащом и никто не мог этого видеть.
