Брюнетка леди Кливдон была одета ярко — в розовое атласное платье, обшитое черными кружевами.
Блондинка с нежным румянцем леди Лонгмор надела бледно-розовое платье с изумрудной и черной отделкой.
А Леони выбрала платье цвета сливок, которое казалось очень простым на первый взгляд. Но потом становились заметны дерзкие линии, экзотическая вышивка золотом, черный кружевной шарф, которым она прикрыла плечи, — все это произвело впечатление театральной пышности.
Вмиг по залу пронесся шум, словно ветер прошуршал опавшими листьями: шепот возник, угас и снова возник.
Затем сестры одновременно сделали реверанс — Реверанс! — который стал настоящим балетным представлением с трепещущими оборками и бантами, и свет от газовых рожков заблестел на их шелковом кружеве, на вышивке, на драгоценностях.
Последовал общий вздох. И в зале повисла тишина.
С той же грацией сестры порывисто поднялись, и зал тихо загудел, обмениваясь домыслами, выказывая обожание и зависть.
Лисберн не принимал в этом участия. Онемев, он замер на месте.
То, что произошло с ним, произошло внутри. Все его существо запело, как струны виолончели.
Она была так прекрасна, что ему захотелось разрыдаться.
Она была словно ожившая поэзия.
Она и любовью занималась точно так же.
И они подходили друг другу, как рифмованные строки стиха.
Но только не Суонтона!
Пусть это лучше будет… Да, Байрон!
Ты из смертных, и ты не лукава,Ты из женщин, но им не чета.Ты любовь не считаешь забавойИ тебя не страшит клевета.[25]
Перед мысленным взором Саймона промелькнули картины — вот Леони стоит перед Боттичелли, вот уходит от него, чтобы заняться Глэдис, вот ссорится с ним в Гайд-парке и целует его, целует его, целует его… тянется к нему и обнимает за шею… смеется, когда они занимаются любовью… и просто смеется… и дразнит его… а вот она очень занята.
— Проклятье! Саймон, что нужно сделать, чтобы привлечь твое внимание?
Лисберн отвел взгляд от ожившей поэзии, которая, казалось, плыла вдоль выстроившейся линии гостей, а все мужчины в зале пожирали ее глазами.
Они все желали ее.
Они все хотели делать с ней то, что делал он.
Красным туманом на миг заволокло сознание. Лисберн тряхнул головой.
— Мне кажется, я сейчас… — Тут же оборвал себя. Он чуть было не сказал то, чего нельзя было говорить.
Натолкнулся на изумленный взгляд Суонтона.
— Очень любезно с твоей стороны, что наконец обратил на меня внимание, — сказал тот. — Я не хочу, чтобы ты обвинял меня в том, что все узнаешь последним.
