Все-таки тут спортивные занятия, работа на свежем воздухе… Неизменными оставались лишь глубокие и прозрачные, как озеро, глаза и стыдливо трепетные губы. В целом, красота ее становилась зрелой. Некая изощренность, сравнимая разве что с завораживающим тонким лезвием, таившаяся в тени ее прежней красоты, отступила, и теперь вокруг Наоко витала особенная, как бы успокаивающая тишина. И красота ее пленяла мое сердце. Я поразился, насколько может измениться женщина за какие-то полгода. Наоко привлекала меня, как и прежде, а может быть, даже сильнее, но при этом оставалось только жалеть о том, чего она лишилась.
Если вдуматься. Своенравная красота девушки, постепенно обретающей самостоятельность, к ней уже не вернется.
Наоко хотела узнать о моей жизни, и я рассказал ей о забастовке, о Нагасаве. Я раньше никогда не рассказывал о нем. Правильно описать его человеческую натуру, уникальную систему мышления и предубежденную нравственность оказалось очень даже непросто. Но она поняла, что я имел в виду.
И только о наших с ним сексуальных похождениях я предпочел умолчать. Лишь объяснил, какой уникальный человек – мой близкий товарищ в общежитии. Тем временем Рэйко, обняв гитару, опять заиграла фугу. И по-прежнему отхлебывала вино и затягивалась сигаретой.
– Странный он, видимо, человек, – сказала Наоко.
– Действительно странный, – согласился я.
– А он тебе нравится?
– Не знаю, но вряд ли. О нем нельзя сказать, нравится он или нет. Да и сам он к этому равнодушен. В этом смысле – очень честный, откровенный и стоический человек.
– Странно, что ты считаешь его стоиком после такого количества женщин, – рассмеялась Наоко. – Сколько, говоришь, их у него было?
– Думаю, восемьдесят, а то и больше, – ответил я. – Но у него их чем больше, тем меньше смысла в каждой его выходке. И это как раз то, что ему нужно.
– Это и есть стоицизм? – спросила Наоко.
– Для него – да.
Наоко некоторое время размышляла.
– Думаю, он еще хуже меня на голову.
– Согласен, – ответил я. – Но только он подгоняет все свои искривления под систему, а затем аргументирует.
Голова-то умная. Попробуй привезти его сюда – выйдет уже через два дня. Это он знает, то знает. Оп – и во всем разобрался. Вот человек. В народе таких уважают.
– Выходит, это у меня не все в порядке с головой, – сказала Наоко. – Я здесь еще не разобралась. Так же, как и в себе самой.
– Все с твоей головой в порядке. Нормальная голова. Я сам себя порой понять не могу. Уж на что обычный.
