Следующими были «Penny Lane», «Black Bird», «Julia», «When I’m Sixty Four», «Nowhere Man», «And I Love Her», «Hey, Jude».
– Сколько уже?
– Четырнадцать, – сказал я.
– Уф-ф, – вздохнула Рэйко. – Может, сам сыграешь?
– У меня плохо получается.
– Ну и что?
Я принес свою гитару и очень неуверенно, но все же сыграл «Up On The Roof». Рэйко тем временем передохнула и неспешно покурила, выпила вина. Стоило мне закончить, она захлопала в ладоши.
Затем из-под ее пальцев нежно и красиво зазвучали «Павана на смерть инфанты» Равеля и «Лунный свет» Дебюсси.
– Я разучила эти мелодии уже после смерти Наоко, – сказала Рэйко. – Ее музыкальные пристрастия так до конца и не оторвались от сентиментализма.
И она сыграла несколько композиций Бакараха – «Close To You», «Raindrops Keep Falling On My Head», «Walk On By», «Wedding Bell Blues».
– Двадцать, – сказал я.
– Я прямо ходячий музыкальный автомат, – весело сказала Рэйко. – Увидели бы все это мои бывшие преподаватели консерватории, их бы перекосило.
Она отпила вина и с сигаретой в зубах играла одну за другой все, что знала: около десятка мелодий боссановы, Роджерса и Харта, Гершвина, Боба Дилана, Рэя Чарлза, Кэрол Кинг, «Бич Бойз», Стиви Уандера, «Ue-wo muite arukou»[63], «Blue Velvet», «Green Fields», – в общем, все подряд.
Иногда закрывая глаза, склоняя набок голову, напевая про себя.
Когда закончилось вино, мы пили виски. Я выплеснул вино из бокала на гранитном фонаре в саду и наполнил его виски.
– Сколько уже?
– Сорок восемь.
Сорок девятой Рэйко сыграла «Eleanor Rigby», пятидесятой – повторила «Norwegian Wood», после чего дала отдохнуть рукам и просто пила виски.
– Пожалуй, хватит.
– Вполне, – ответил я. – Более чем достаточно.
– Вот, Ватанабэ. Постарайся забыть о печальных похоронах, – сказала Рэйко, глядя мне в глаза. – Помни только эти. Ведь, хорошо было, правда?
Я кивнул.
– Напоследок, – сказала Рэйко и сыграла пятьдесят первой свою любимую фугу Баха.
– Слышь, Ватанабэ, позанимаешься со мной этим? – тихо сказала Рэйко, окончив играть.
– Странно. Я тоже об этом подумал.
В темной зашторенной комнате мы с Рэйко обнимались, словно так и должно было быть, и хотели друг друга. Я раздел ее, снял рубашку, брюки и трусы.
– Знаешь, я прожила странную жизнь, но даже представить себе не могла, что с меня будет снимать трусы мужчина на девятнадцать лет моложе.
– Я не настаиваю.
– Ладно, снимай, – сказала она. – Только не расстраивайся, увидев мои морщины.
– Они мне нравятся.
