Иногда мы с ним пытались беседовать. Прошло немало времени, прежде чем этот спокойный и молчаливый парень с отделения живописи Художественного института хоть как-то разговорился, и мы после работы шли в какой-нибудь ресторанчик, пили пиво и обсуждали разные темы. Он тоже любил читать книги и слушать музыку. Стройный симпатичный парень, с прической слишком короткой для студентов его института, очень опрятный. Говорил немного, но имел собственное мнение и четкие вкусы. Любил французские романы, с удовольствием читал Жоржа Батая, Бориса Виана, а из музыки предпочитал Моцарта и Мориса Равеля.
И так же, как я, искал товарища, с которым можно об этом поговорить.
Однажды Ито пригласил меня к себе. Он снимал квартиру в одноэтажном доме со странной планировкой, где-то за парком Инокасира, и она была сплошь заставлена холстами и разными художественными предметами. Я хотел было посмотреть картины, но он застеснялся и не стал показывать. Мы пили «Шивас Ригал», который он без разрешения прихватил из дома отца, жарили на портативной плитке спиринха[51] и слушали концерт Моцарта в исполнении Робера Казадезуса.
Ито был родом из Нагасаки и уехал, оставив там свою подругу. Каждый приезд в Нагасаки с ней спал, но в последнее время у них что-то не ладилось.
– Ты, наверное, сам знаешь, – сказал он. – В двадцать – двадцать один девчонки вдруг начинают очень конкретно рассуждать о разных вещах. Становятся очень реалистичными. Глядишь – и казавшееся в них раньше очень милым, уже выглядит банальным и удручает.
Вот и она каждую нашу встречу непременно интересуется, что я собираюсь делать после института.
– И что ты собираешься делать?
Он, грызя рыбу, кивнул.
– Что делать, что делать… А нечего делать. Студент отделения живописи. Если задуматься, кто туда вообще пойдет учиться? Ну закончишь – а на что жить будешь? Она говорит: возвращайся в Нагасаки, будешь преподавать живопись. Сама собирается стать преподавателем английского.
– Она тебе уже не нравится, как прежде?
– Пожалуй, так, – признал Ито.
– К тому же я не хочу становиться преподавателем живописи. Не хочу кончить жизнь, обучая рисовать школьников, диких, как обезьяны.
– Тогда с девушкой лучше расстаться. Для вас обоих, – сказал я.
– Я тоже так думаю. Но не могу ей об этом сказать – язык не поворачивается. Она ведь надеется, что мы будем вместе. А я ей: «Давай расстанемся, ты мне больше не нравишься»… Нет, не получается.
