И когда я уже не знала, как разрядить обстановку, что сказать или сделать, чтобы отвлечь Максима, прервав ход его мыслей, Жан сделал контрольный в голову.
На чистом русском, с легким налетом сексуальной картавости, он поинтересовался.
— Сколько вы платите этой шлюхе? Скажите, и я предложу больше…
А дальше начался ад…
Звонок, и я подняла трубку на внутреннем телефоне. — Менеджер отеля оповестила о прибывшем такси.
Подхватив вещи, я торопливо покинула номер и едва дошла до лифта, дверь кабины распахнулась, и мое тело подняли над землей знакомые сильные руки.
— Малышка, прости. Больше никогда не стану подвергать тебя подобному.
Сумка выпала из рук, и я вцепилась в лацканы черного смокинга. Но он еще не закончил.
— Прости меня, прости. Только не уходи.
— Я не шлюха, Макс! — Не замечала, как из глаз покатились так долго сдерживаемые слезы. Максим прикоснулся к щеке, стирая капли.
— Нет, ты не шлюха. Ты моя девочка. Не слушай этого уёбка. Он получил по заслугам.
Я обняла за шею своего спасителя и заступника и уткнулась носом в его шею.
Не знаю, что на меня нашло. Может виной тому сложившиеся обстоятельства, но фраза Жана резанула по ушам, заставив вскочить и в слезах выбежать из ресторана.
Да, по вине брата мне пришлось перейти эту черту, но я не шлюха. Почему же так обидно становится от одной только мысли, что в словах француза был смысл?
52. Макс
Кошка лежала, свернувшись клубочком, положив голову мне на плечо. Она, кажется, уснула.
Пальцы скользили по шелковым прядям русых волос, покоившимся на её хрупком плече.
Я наблюдал за стрелкой настенных часов, раз за разом проходящей круг на циферблате и думал, когда умудрился пропустить момент.
Она стала мне дорога. Но когда это произошло?
Может там, в сауне, когда отдала мне свою невинность. Или после, когда впервые выступила переводчицей на переговорах. А может, когда мы сделали это снова, в машине. Я не знал, в какой момент… Но произошло.
Она стала мне дорога. Настолько, что готов был провалить многомиллионную сделку, лишь бы отомстить за оскорбления, нанесенные моей девочке.
И провалил.
Улыбнулся, вспомнив перекосившееся лицо отца. Вены на шее вздулись, глаза сощурены, выбритые щеки раскраснелись от гнева.
— Макс, ты хотя бы понимаешь, что сделал? — он не кричал, напротив. Говорил сдавленным шепотом."
"Удивительно, что нас не заставили покинуть отель. Жан даже не растерялся, когда я сдернул его со стула, стиснув лацканы пиджака. Словно ждал этого момента, сам нарывался.