– Она снова была здесь и подбросила очередную записку!
Я едва успела подскочить к Никите, не дав ему разорвать бумагу на клочки – он именно это намеревался сделать.
Но нет, то была не записка.
— На кой вам, Лидия Гавриловна, срам этот… тьфу! – прокомментировал Никита.
А я и сама уж была не рада, что спасла бумагу от мусорного ведра.
Ибо это оказалась листовка революционного народнического кружка «Рокот». Запрещенного, разумеется. И, застань меня кто-то с этой листовкой в руках, – мало не покажется.
— Откуда это?.
. – растерялась я. – Где вы это взяли, Никита?
— Дык под дверь сунули! Ух, негодники, креста на них нет!
Я, не дослушав, сама бросилась за порог – сбежала по лестнице и выглянула на улицу, в дождь. Листовки подбросили вот только что, уже после ухода Жени (иначе бы он выбросил их сам). Значит, я еще могла разглядеть «негодников» хоть издали! Но нет. Пелена дождя позволила мне увидеть лишь силуэт мужчины в расклешенном плаще, удаляющийся к Невскому проспекту. Женя? Наверное. Но и он был так далек, что бежать следом я не рискнула.
Только вымокла зря…
Пару листовок я, однако ж, сохранила: свернула вчетверо и спрятала за подкладку ридикюля.
* * *Что ж, хотя утро и выдалось более бодрым, чем я рассчитывала, планов моих оно испортить не могло. Тщательно одевшись, я упросила Катю помочь мне с прической, отыскала в шкатулке обручальное кольцо и даже вдела в уши бриллиантовые серьги, что Женя дарил на помолвку. Выглядеть я намеревалась, как подобает, потому что сегодня допрашивать придется не ребятню с Дворцового моста, а особу княжеских кровей – ближайшую подругу madame Хаткевич.
Но это после, ежели Глеб Викторович со мною согласится, а пока я выбрала зонт в тон бархатному английскому пальто и пешком отправилась на Гороховую.
Портрет Клетчатого (или Студента), душегубца, бросившего бутылку с «гремучим студнем» в экипаж Ксении Хаткевич, был уже готов и лежал на столе у Фустова. Художник со слов извозчика Харитонова запечатлел на листе бумаги узкое лицо с запавшими щеками, темные кучерявые волосы и едкие глубоко посаженные глаза.
Я с полминуты глядела на карандашный рисунок, стараясь запомнить каждую черту. Разумеется, мала вероятность, что я просто столкнусь с ним на улицах огромного города, но все же…
А потом меня отвлек Глеб Викторович:
— Вот уж не ждал вас сегодня, в такой дождь… присаживайтесь сюда, к огню, Лидия.
В кабинете Фустова имелся даже камин, у которого уже грелся, громко шмыгая носом, господин Вильчинский.
