А Акулинушке уж как нравились…
Обе разом замолчали, растеряв веселость. Потом снова заговорила Глаша:
— Так полицейские же у них мундиры, не военные.
— А ну какая разница, все равно диво как хорошо смотрятся!
Здесь я отвлеклась, решив, что более ничего любопытного эти две особы не скажут.
Разговор меж ним, надо полагать, шел о Незнакомке с родинкой. Хоть я уж ни в чем не была уверена… но и время, когда она вошла в дом, и манеры, показанные горничным – все говорило, что именно эта дама донимала сперва меня, а потом сих милых девушек.
С той лишь разницей, что в этом доме она незнакомкой не является – ее здесь знает даже прислуга.
Неужто это и есть дочь генерала Хаткевича от первого брака? «Непутевая девка» и владелица платка с монограммой «Н». Но я опять же не торопилась, принять эту догадку, как истину. Ох, как мне не хватало обмена фактами с полицейскими, как бывало у нас прежде со Степаном Егоровичем…
Разговоры про мундиры пришлось слушать еще с четверть часа – потом девушки ушли из залы, а я смогла выбраться из пыльных портьер.
Прошлась по просторной гостиной, тотчас после ухода болтушек ставшей пустой и холодной. Снова завешенные черной тканью зеркала, опущенные портьеры и траур, который чувствовался в каждом с блеском обставленном уголке.
На изящном столике в стиле ампир среди охапок разномастных букетов, стояла фотокарточка, овитая черными шелковыми лентами. Все то же лицо в светлых локонах – чистое и юное. Отчего-то я уже знала, что Ксения Хаткевич была не чета моей Незнакомке.
Однако ошеломительную версию горничной Глаши, что Незнакомка виновна в ее гибели, я всерьез не рассматривала. Девчачьи глупости то и не более.
Напротив, у Незнакомки даже имелось то, что полицейские называют alibi. Она ездила за город в обществе моего мужа. Зачем? Это уж другой вопрос.
Глядя на милое со светлым взглядом лицо Ксении Хаткевич, я размышляла – уж не связано ли то чрезвычайное волнение Незнакомки как раз с будущим убийством? Что, если она знала о нем? И, допустим, пыталась предотвратить… Но причем здесь Ильицкий? Отчего она обвиняла его во всех мыслимых грехах?
А как Женя побледнел, когда узнал о смерти молодой генеральши? Я прежде никогда не видела, чтобы он бледнел.
— Во что же ты ввязался, Женя?.. – без голоса спросила я у фотографии. – Уж лучше, ей-Богу, ты бы оставался в армии.
Кроме цветов, свечей и царственного портрета Ксении на столике имелась еще одна фотокарточка – маленькая, узкая, явно отрезанная от общего снимка.
