По лицу Джейми я видела, что и он вспоминает о баронете, который мог стать его отцом. Он взял меня за руку и закрепил браслет у меня на запястье.
— Но он же не для меня! — возразила я.
— Нет, для тебя, — твердо заявил он. — Неприлично, чтобы мужчина посылал драгоценное украшение почтенной замужней женщине, поэтому он передал браслет мне. Но предназначен он тебе. К тому же на моей руке он бы не сошелся, каким бы худым я теперь ни был.
Он поднял волчью шкуру и встряхнул ее.
— И все-таки, почему Макраннох послал тебе это?
Джейми набросил лохматую шкуру себе на плечи, и я отпрянула с громким криком.
Шкура с головы волка была искусно выделана, даже вставлена пара желтых стеклянных глаз, и они злобно смотрели на меня из-за плеча Джейми.
— Уф! — невольно воскликнула я. — Глядит точно так же, как глядел живой.
Джейми повернул голову — и прямо на него уставилась оскаленная морда зверя. Он вскрикнул, скинул с себя шкуру и отшвырнул ее в другой конец комнаты.
— Господи Иисусе.
Он перекрестился.
Шкура лежала на полу, шерсть зловеще поблескивала в свете свечи.
— Что это значит, англичаночка, «глядел как живой»? Он был твоим личным другом, а? — спросил Джейми, глядя на шкуру прищуренными глазами.
И тогда я рассказала ему о том, о чем до сих пор не имела случая рассказать: о волке, о других волках, о Гекторе, о снеге, о доме, где увидела медведя, о споре с сэром Маркусом, о появлении Мурты, о коровах и о долгом ожидании на склоне холма в розоватой мгле снежной ночи, когда я не знала, жив он или умер.
Худой или нет, но грудь у него оставалась широкой, а руки теплыми и сильными. Он прижал мое лицо к своему плечу и утешал меня, пока я плакала. Я пыталась взять себя в руки, но он только крепче прижимал меня к себе и говорил мне ласковые и нежные слова, и я дала себе волю и плакала, как ребенок, до полного изнеможения.
— Перестань об этом думать, англичаночка, у меня есть для тебя маленький подарок, — сказал он, гладя меня по голове.
Я всхлипнула и вытерла нос рукавом — за неимением под рукой ничего более подходящего.
— Жаль, что мне нечего тебе подарить, — сказала я, в то время как он, стоя у кровати, что-то отыскивал среди измятых простыней.
«Наверное, ищет носовой платок», — подумала я, все еще всхлипывая.
— Если не считать таких мелочей, как моя жизнь, моя мужская суть и моя правая рука, — сказал он сухо. — Очень славные подарки, mo duinne.
Он выпрямился, держа в руке балахон послушника.
— Раздевайся.
— Что?!
У меня отвалилась челюсть.
