Один раз, я тогда уже достаточно повзрослел для этого, он мне сказал, что мужчина должен нести ответственность за каждое семя, что он посеет, потому что его долг — заботиться о женщине и защищать ее. А поскольку я к этому еще не готов, то не вправе отягощать женщину последствиями своих поступков.
Он оглянулся на дом, оставшийся позади нас, потом посмотрел в сторону кладбища у подножия скалы, где лежали его родители.
— Он говорил, что величайшее событие в жизни мужчины — обладать женщиной, которую он любит, — негромко сказал Джейми и улыбнулся мне.
Глаза у него были синие, как небо над головой. — Он был прав.
Я погладила его по щеке.
— Немного жестоко с его стороны вынуждать тебя к столь долгому воздержанию, — сказала я.
Джейми усмехнулся; килт хлопал его по коленям под порывами резкого осеннего ветра.
— Церковь учит, что онанизм — это грех, но отец говорил, что, если уж выбирать между тем, чтобы принести вред себе или какой-нибудь бедняжке женщине, порядочный мужчина предпочтет принести себя в жертву.
Отсмеявшись, я тряхнула головой и сказала:
— Нет, я не стану спрашивать. Ты, безусловно, остался девственником.
— Только благодаря милосердию Господа и моему отцу, англичаночка. Лет в четырнадцать я ни о чем, кроме девушек, думать не мог. Но это было тогда, когда меня отдали на воспитание Дугалу в Беаннахд.
— Там не было девушек? — спросила я. — Ведь у Дугала есть дочери.
— Да, есть. Целых четыре. Две младшие в счет не шли, но старшая, Молли, была очень хорошенькая. Старше меня на год или два.
Мое внимание ей не слишком льстило. Я постоянно таращил на нее глаза за обеденным столом, а она как-то раз посмотрела на меня, задрав нос, и спросила, нет ли у меня насморка. Если это так, мне следует лечь в постель, а если нет, то она будет мне очень признательна, если я закрою рот: ей совсем не интересно во время еды разглядывать мои миндалины.
— Начинаю понимать, почему ты остался девственником, — сказала я и подхватила юбку, чтобы подняться на перелаз. — Но не могли же все девушки быть такими.
— Да нет, — раздумчиво проговорил он, подавая мне руку и помогая спуститься. — Они и не были. Младшая сестра Молли, Табита, оказалась куда приветливей.
Он улыбнулся при этом воспоминании.
— Тибби была первой девушкой, которую я поцеловал. Вернее сказать, первой девушкой, которая поцеловала меня. Я по ее просьбе нес два ведра молока из коровника на сыроварню и всю дорогу строил планы, как я прижму ее за дверью, где некуда увернуться, и поцелую.
