Верхняя ее часть включала имена, относящиеся к началу семнадцатого столетия, но меня больше заинтересовало имя, написанное в самом низу: Роджер У. (Маккензи) Уэйкфилд.
— Извините меня, — вмешалась я в завершающую часть диспута о том, что держит в лапе леопард на гербе герцога — лилию или крокус. — Это генеалогия вашего сына?
— А? О да, да, конечно!
Викарий, просияв еще раз, поспешил подойти ко мне.
Он осторожно снял хартию со стены и положил ее на стол прямо передо мной.
— Я не хочу, чтобы он забывал свою семью, — объяснил он.
— Генеалогия старинная, восходит к шестнадцатому веку.
Толстым указательным пальцем он провел линию снизу вверх почти с благоговением.
— Я дал мальчику свое имя, это удобнее, поскольку он живет здесь, но я не хотел, чтобы он забыл свое происхождение. Боюсь, что моей собственной семье в этом отношении особенно нечем гордиться.
На лице викария появилось виноватое выражение.
— Все больше викарии да помощники приходского священника, затесался для разнообразия один книготорговец, вот и все.
Проследить генеалогию удается примерно до тысяча семьсот шестьдесят второго года. Чрезвычайно скудные записи, мало документов, — покачал он головой, явно сожалея о генеалогической беспечности своих предков.
Мы очень поздно ушли от викария; он пообещал, что завтра первым долгом отправит письма в город, чтобы их скопировали. Большую часть пути до дома миссис Бэрд Фрэнк что-то упоенно лопотал о шпионах и якобитах, но в конце концов обратил внимание на то, что я почти все время молчу.
— Что с тобой, любимая? — спросил он, заботливо взяв меня за руку. — Тебе нездоровится?
В голосе у него прозвучало беспокойство, смешанное с надеждой.
— Нет, я чувствую себя вполне хорошо. Я просто думала… — Я запнулась, вспомнив, что мы уже обсуждали эту проблему. — Я думала о Роджере.
— О Роджере?
Я нетерпеливо вздохнула.
— Господи, Фрэнк! Ну можно ли быть таким забывчивым? О Роджере, сыне достопочтенного Уэйкфилда.
— Ах да, конечно, — сказал Фрэнк с отсутствующим видом.
— Милый ребенок. Ну и что с ним такое?
— Да ничего… просто сейчас очень много подобных детей. Я имею в виду — сирот.
Теперь взгляд у Фрэнка был уже не отсутствующий, но острый и резкий. Он покачал головой.
— Нет, Клэр. Ты знаешь, я хотел бы ребенка, но я тебе говорил, как отношусь к усыновлению. Это… ну, словом, я не смогу считать своим ребенка, который… не моей крови. Это, без сомнения, смешно и даже эгоистично с моей стороны, но так обстоит дело.
