Смотрел на тихое лицо. Гладил волосы.
Это надо вытравить. Вытравить из себя. Одним ударом. Навсегда. Навечно.
— Хватит, Айя, — отшвыриваю девчонку, понимая, что совсем сейчас забью своей яростью. И все без толку. Как ни таранюсь, а передо мной другие. Блядские. Ядовитые глаза. Того отродья. — Свободна.
Она валится на пол, судорожно ловя горлом воздух. Хватается на шею.
А та? Та тоже хваталась?
— Бадрид, — Арман отпускает ту, что выплясывала у него на коленях.
— По-хорошему тебе скажу. Раньше нам не пришлось бы ждать трех дней.
Даже трех часов ждать бы не пришлось после того, как мы кому-то что-то предложили.
— Все знают. Мы приходим с батогом и пряником. Не примешь дар, получишь удар, от которого не оправишься.
— И все говорят. Что Багировы больше не способны на настоящий удар. После того, как ты отпустил семью Булатовых. Рустам даже бизнес какой-то ведет до сих пор.
— Согласен, — Давид шлепает по голому заду ту, что успела его ублажить. — Из-за этого поступка наш авторитет упал до нуля. Что ты дальше собираешься с ними делать, брат? Это твой удар.
Мы вмешиваться не вправе.
Да.
Скриплю зубами, наливая себе первый за три дня стакан виски.
Член стоит просто адски, мешая здраво рассуждать.
А под руками будто горит ее кожа. Соски. Упругие. Маленькие. Острые, как камушки. Нежно-розовые. Такие упругие, от которых жар разносится по всему телу. Простреливает. Обжигает. Кровь вскипает на раз.
Выдохи ее рваные.
И упругость.
Охренеть, какая упругость внутри, в ее теле.
Я такого тела, кажется, даже не видел.
Хрупкая. Нежная. Бархатная везде. И внутри.
Внутри она рай. Сладость. Нектар. Пища богов.
Тысячи женщин у меня было. Тысячи, а, может, и десятки тысяч.
Но никогда. Никогда такой не видел. Не прикасался к такому телу. Никогда такой к себе не прижимал, не пробовал.
И никогда. Кровь. Не кипела так при одной мысли, при одном всполохе воспоминания о женщине.
Вспышка — и кожа ее под руками.
Как бред. Как наваждение."
"Еще одна, — и ее рваный стон, что пробивает кожу. Насквозь.
И тело. Все ее тело под моей кожей.
Упругие бедра. Грудь, — сочная, что в ладонях сжимается. Губы.
Мягкие. Упругие. Нежные и страстные одновременно.
Я, блядь, еще с первого прикосновения к этим губам знал, что удержаться невозможно. Как только пальцами провел. Прикоснулся. Невесомо.
Тут же обожгло. Пронзило всего насквозь. До затылка.
Уже тогда въелась.
И глаза.
Глаза эти невозможные.
Царапают.
Нет ее, а будто взгляд на меня поднимает.
Нежный. Томный.
