Ждем снаружи, если есть желание оставаться. Внутрь можно зайти, только если я позову.
Толпа гуськом вывалилась на улицу, даже дорогостоящий ветеринар Кирсановой, который, глянув на проблему Агаты, потерял к лошади интерес. Потому что дело дрянь — жеребенок развернулся попой, а беременная лягалась и никого не подпускала.
Я еле волочил ноги после нескольких дней без нормального сна. Но плевать. На себя мне давно плевать.
Повернувшись к Николаю Егоровичу, что уже натянул новые перчатки и направился к загону, я чуть не грохнулся — так повело.
— Пока она не готова, — пояснял ветеринар, — возможно, задерживает из-за стресса. Переезд, новое место, а еще, ну додумались же, толпу привести глядеть на роды, — мужчина покачал головой и поджал губы.
Я сдержанно заулыбался. Лина — максималистка, что поделаешь, ей нужно все и сразу, она хочет все держать под контролем, но часто не разбирается в том, что делает и куда лезет. Ей нужен опыт, крепкое плечо и понимающий человек рядом. Она же, как королева — все сама.
И чувства свои не признает, будет мучиться до последнего, но я и не хочу, чтобы признавала — не смогу тогда уйти. Боже, как Лина ревнует к Насте! Хотя я ей не нужен, нужна моя боль, прекрасно понимаю. Кирсанова желает мести за свою боль, за то, что я не выхожу из головы, за то, что дрожит и хочет моих ласк. Хозяйкой моей хочет быть, унижать, давить, но я не смогу так, под каблук я голову не склоню. Я лучше сдохну, честное слово. Куда делась моя ласковая, нежная девочка, в которую я влюбился? И как принять ту, что топчется по моему сердцу? Это любовь или я держусь рядом только из-за чувства вины?
Наверное, пора и мне определиться, во что переросла моя влюбленность.
— Пока осмотрю Агату, пусть эти двое, — врач кивнул конюху и Славе, — пусть убирают и дезинфицируют место для родов. Соломы свежей нужно принести и теплой воды, — мужчина встал за лошадью и знаком показал отвлекать ее. — А вы, Алексей, будете Агату успокаивать. Она вас лучше остальных слушается.
Что странно. Я же монстр, злой и страшный, животные такое чувствуют, но Агата, стоило подойти ближе, устало заржала, фыркнула вяло и ткнулась лбом в мое плечо.
— Ты моя красотка, ласковая, хорошая. Ну что ты так тянешь? Малышику там плохо уже в животе, — я погладил ее по горячей морде, провел по гладко-черной шее, запустил пальцы в густой загривок и прижался ухом к огромному животу. — Все получится, ты только не сдавайся.
