Вы не представляете, какие мы тут все любопытные! Детский дом – это большая семья. Здесь все и всё друг о друге знают, иначе никак!
– Правда. Я хирург.
– И неужели действительно сын того самого профессора Шибуева? В клинике которого делают уникальные по сложности операции? В этом городе нет человека, кто бы не слышал о вашем отце.
Я широко улыбаюсь. Наклонив голову, отбрасываю со лба волосы и смотрю на свою провожатую с веселым недоверием.
– Ох, Анна Викторовна, только не говорите, что и об этом вам тоже рассказала Света.
На нее этот факт никогда не производил впечатления. Даже обидно!
– Что вы! Конечно же нет! Это мы уже сами догадались!
Мы с женщиной смеемся. Я не ошибся, Уфимцеву здесь успели хорошо узнать.
– Андрей, достаточно на вас взглянуть, чтобы не сомневаться: чтó именно для Светы имело значение. Если вы не против, я все же отнесу цветы в ее кабинет – мы все здесь Светлану Анатольевну уважаем и любим. А мы уже пришли! – останавливается она у дверей большой комнаты, из которой доносятся детские голоса.
– Вы лучше подождите вон там, у окна, я приведу Андрюшу. Сейчас время игр. Малыши вам просто не дадут поговорить, пока их не выведут на прогулку.
– Постойте, Анна Викторовна, – я останавливаю свою провожатую вопросом. – А мальчик что же, совсем не выходит на улицу?"
"– Ну почему же, – отвечает та. – Выходит, если Светлана Анатольевна попросит. Да и вместе они частенько гуляют. Андрюша у нас особенный. Наверняка вам Света рассказывала, что он пережил.
– Да, говорила.
– Нам бы всем очень хотелось, чтобы он это забыл. Надеемся, время поможет.
Я жду мальчика недолго. Гораздо дольше собираюсь с мыслями, глядя на ребенка, который послушно замер передо мной, приведенный за руку и оставленный Анной Викторовной.
– Андрюша, посмотри, кто к тебе пришел. Ты ведь знаешь этого дядю, правда? Будь умницей, хорошо? – И уже обращаясь ко мне:
– Андрей, я неподалеку. Если что, зовите.
– Спасибо, Анна Викторовна.
Глаза Андрюшки опущены, в руке игрушка – какая-то машинка или робот, не понять.
Худенькое тельце напряжено, и это его выдает.
Он хотел бы убежать, но не может. Не может пошевелить даже пальцами. Его привели из безопасного места, из какого-нибудь тихого закутка, в котором он сидел незаметно, и оставили здесь.
Из соседней двери выглядывают дети постарше, и я слышу слова «немой» и «хромоножка», «дядя, он вас все равно не услышит! Он дурачок!», и сердитый окрик воспитателя: «Максим, немедленно перестань!».
