Ничего не говорит, просто опускает глаза и замыкается в ответ на случайное, приветливое внимание продавца.
Это вовсе не стеснение, как предполагает последняя, это знакомый мальчику невидимый кокон, в который ему спрятаться проще, чем побороть страх и оказаться с незнакомым человеком лицом к лицу.
Мне так и не удается побаловать его лакомством, но я стараюсь не показать своего огорчения, иначе малыш расстроится. Несмотря на хитрый схрон, в котором он прячется, он очень чутко настроен на мое настроение и через меня воспринимает большой мир.
Это его способ не потерять нить, ведущую к людям, и я не могу спугнуть его первые самостоятельные шаги и не настаиваю.
Мы приезжаем домой и обедаем с девчонками. Квартира моих родителей знакома Андрюшке, и невозможно не отметить положительные изменения в поведении мальчика, произошедшие со времени его первого появления здесь. В этом доме меня любят и ждут, здесь комната, в которой я живу, здесь люди, которых люблю, а значит, это немного и его дом тоже.
"
"Андрюшка уже не сторонится моих родных, и когда мама с папой хлопочут рядом (еще не обращаясь к нему, но упоминая его имя), мальчик уже не жмется к моему боку, как бывало, а прислушивается к разговору. Не сидит, спрятав взгляд, когда любимцы семьи – джек-рассел-терьер Волька и кот Партизан вертятся у ног, а улыбается, пусть пока и не пробует с ними играть.
А еще с любопытством поглядывает на мою младшую сестру Ляльку и на ее парня Костика – недорослей недопанков, считающих себя настоящими готами, уплетающих за столом вместо черного кофе, черного риса и черного шоколада вполне себе белую курицу и рис.
Не уверена, что их увлечение готической субкультурой продлится долго, но сейчас эти два семнадцатилетних чудика – бестолковые и милые, одетые во все черное, шипастое и блестящее, обвешанные цепями и браслетами – представляют собой живописное зрелище, и Андрюшке сложно отвести от них взгляд.
Рядом со мной он учится держаться смелее, и это радует. И как же тяжело на душе от понимания, что, вернувшись в детский дом, оставшись один, он снова спрячется от всех под невидимым колпаком, отказываясь отзываться на звуки своего имени.
Это одна из причин, по которой я хочу поскорее забрать его. Я очень хочу, чтобы он жил и рос обычным ребенком. Хочу увидеть его самостоятельные шаги и услышать открытый смех, пусть даже он никогда не назовет меня мамой.
Это то, что я чувствую.
А вечером я звоню Андрею. Но не сразу.
