Как же она по ним соскучилась!
— Аньис, Аньис, пойдем домой! — маленький Сьирри потянул ее за рукав. Аньис вздохнула и крепче обняла братишку.
— Ты же знаешь, Аньис теперь с нами не живет, — рассудительно сказал ему Карри.
— Тогда пошли к нам в гости! — Карри снова потянул ее за рукав. Аньис вздохнула. Как объяснить маленькому брату, что родители для нее словно умерли? Она не чувствовала на них злости, их просто словно бы не было.
Но до объяснений не дошло. В этот момент пришли Арсана и Вери с младшими девочками.
Сам Горри, видимо, слишком стыдился появиться на глазах у дочери.
Кирри, стоявший у двери, разрешил войти двум братишкам, но спросил у Аньис, стоит ли пустить ее мать и старшего брата. Аньис равнодушно пожала плечами. Не хотелось признаваться себе, что по маме она тоже скучает. Она обняла Вери, и брат порывисто прижал ее к себе.
— Аньис, прости меня, — прошептал он ей на ухо. Худой, чуть выше нее, темноволосый, теперь он был одет во вполне приличный костюм цвета охры, в то время как Аньис помнила его, не снимавшим старую отцовскую рубашку и холщовые штаны.
Мать и младшие дети тоже были одеты куда приличнее, чем раньше.
— За что? — громко удивилась Аньис. Старший брат всегда был ей лучшим другом.
— Я должен был защитить тебя! — громко сказал он и с вызовом посмотрел на мать. — Можно было по-другому. Мне семнадцать, я мог бы пойти служить в армию, получал бы жалование и помогал вам. Но я слушал отца, который боялся, что меня отправят на границу, и я погибну…
— Сынок, но ведь… — прошептала Арсана.
— Даже, если бы я погиб, Аньис была бы свободна, а вы получали бы пенсию, назначенную господином Эль семьям погибших военных, — строго отрезал Вери.
Аньис погладила брата по плечу.
— Вери, у меня все хорошо, — тихо сказала она. — Так лучше.
Видимо, ее тихий решительный голос что-то разжал внутри Арсаны. До этого она стояла в стороне, обнимала младших дочек и боялась подойти к старшей, даже обратиться к ней. Но теперь она, не задумываясь, передала младшую дочку Вери и кинулась к Аньис.
И принялась со слезами на глазах оглаживать ее, так же как перед расставанием.
— Доченька моя, такая красивая стала… Умница моя… Я знала, что все будет хорошо! Ты ведь такая хорошая! — приговаривала она. А Аньис сидела, не двигаясь, как истукан. Ей казалось, стоит пошевелиться или ответить матери, и боль в сердце взорвется слезами. А это… это она не могла. Признать, что родители были правы, поступив так, как поступили, виделось ей предательством себя.
