Гарет злился, становился сварливым и говорил бог знает что лишь для того, чтобы спровоцировать отца. Это было грубо, недостойно зрелого человека, но он не знал, как это изменить.
На этот раз все произошло на глазах у Гиацинты.
Гарет молча проводил девушку домой. Он видел, что ей хочется поговорить. Но она стойко молчала.
Молча пройдя длинный путь от Гайд-парка, они подошли к ее дому. Горничная Френсис все еще шла позади на расстоянии двадцати футов.
– Мне жаль, что вы стали свидетельницей этой сцены в парке, – быстро проговорил Гарет, понимая, что надо извиниться.
– Думаю, что никто ничего не заметил и вряд ли что-то услышал. И вы не были виноваты.
Он почувствовал, что улыбается.
– Вы зайдете?
Он покачал головой:
– Лучше не надо.
– Мне бы хотелось, чтобы вы зашли.
Она была так необычно серьезна, что Гарет не смог отказать. Они вместе поднялись по ступеням. Так как все Бриджертоны уже разошлись, в гостиной никого не было. Гиацинта подождала, пока он сел, а потом плотно закрыла дверь.
Гарет вопросительно поднял брови.
В некоторых кругах закрытой двери было вполне достаточно, чтобы отправиться к алтарю.
– Я привыкла думать, что единственное, что могло сделать мою жизнь счастливее, было наличие отца.
Он не ответил.
– Каждый раз, когда я сердилась на мать, – Гиацинта все еще стояла у двери, – или на одного из своих братьев или сестер, я думала – если бы у меня был отец, все было бы замечательно и он наверняка встал бы на мою сторону. Он, конечно бы, не встал, поскольку почти всегда виновата была я, но меня эта мысль утешала.
Гарет все еще ничего не говорил. Он представил себе, что он один из семьи Бриджертонов. Они шутят, смеются. Что он может ей ответить, если ей хочется, чтобы ничего не менялось?
– Я всегда завидовала людям, у которых были отцы. А теперь больше не завидую.
Он резко обернулся, но она выдержала его взгляд.
– Лучше вовсе не иметь отца, чем иметь такого, как ваш, Гарет. Мне очень жаль.
Это его тронуло. Перед ним была девушка, которая имела все – по крайней мере все, о чем он мечтал всю свою жизнь, – и все же она его понимает.
– У меня по крайней мере остались воспоминания, – задумчиво улыбнулась она. – И рассказы тех, кто его знал. Я знаю, кто был мой отец и что он был добрый человек. Если бы он был жив, он любил бы меня. Безоговорочно и без каких-либо условий.
Гарет никогда прежде не видел такого выражения на ее лице. Это было самоуничижение. Это было так не похоже на Гиацинту, что почти завораживало.
