Вернее, он упрямо не желал принимать новую реальность, в которой все становилось с ног на голову.
Во вторник к окончанию первой пары он пристроился на подоконнике напротив аудитории, где занимался второй курс, и принялся ждать. Но Крапивина из двери так и не вышла. Это было странно: преподаватель имел нехорошую привычку лично проверять посещаемость, и на его пары рекомендовалось ходить всем, особенно отличникам. На экзамене пропуски лекций выходили боком.
— А где Тамара? — заглянув в аудиторию, столкнулся он со старостой ее группы.
— Декан утром вызвал. Подходи на большом перерыве к 410-й, у нас замена, — на ходу предупредил тот.
Посмотрев вслед старосте, Радченко бросил взгляд на круглые часы под потолком и на всякий случай решил зайти в деканат: зачем это ее вызвали к Кравцову?
— Вероника, ты Томку видела? — приоткрыв дверь, спросил он у секретарши.
— У тебя совесть есть?! — прошипела та и многозначительно посмотрела на смежную дверь. — Сам не мог ей сказать, что женишься на Тишковской?!
Рука Алексея отпустила дверную ручку и повисла вдоль тела.
Прошедшая ночь ничего не изменила, события продолжали развиваться независимо от него.
— Где она?
— Не знаю. Заявление написала на освобождение от занятий… Как ей теперь людям в глаза смотреть? На ней лица не было, когда от Кравцова выходила!
До Алексея не сразу дошел смысл этих слов. А ведь верно: вчера он больше думал о себе, о своих переживаниях, даже о чувствах Тишковских позаботился, а о Тамаре… И с поликлиникой нехорошо получилось…
«Артем был прав: надо было сначала с ней поговорить», — запоздало осознал он и помчался в общежитие.
Но к сожалению, то, что он мог спасти вчера, сегодня оказалось невозможно…
Следующая неделя словно выпала из Лешиного сознания. Точнее, время продолжало отсчитывать привычные секунды, минуты, часы, дни, а он словно существовал вне его: не пил, не ел, не спал, ни с кем не общался и почти не выходил из комнаты, за исключением двух вечеров, которые он продежурил под окнами у Куприяновых. Его тоже не беспокоили, а если кто и заглядывал, то молча закрывал дверь с другой стороны.
Единственный человек, которого он желал видеть, уехал неизвестно куда: осталась лишь дорожная сумка, служившая немым укором.
В пятницу около десяти утра в комнату к Алексею постучалась Лида. Свое отношение к ней он высказал весьма доходчиво: отвернул небритое, обросшее щетиной лицо к стене и натянул на голову одеяло.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — попыталась она дотронуться ладонью до его лба.
