— Спасибо, но я подумала и решила, что бороться с Алексеем мне не под силу, — виновато ответила она. — Я попробую с ним договориться: не обидит.
— Нет, так не пойдет, — после долгой паузы холодно выдавил Цеховский. — Отныне мы с тобой или заодно, или… Уверен, как только он узнает правду об истории с письмами, услышит о твоей мнимой беременности и «выкидыше», ты не только не получишь ни копейки — тебя в тот же день вышвырнут из этой квартиры. Особенно его впечатлит твое бесплодие — ведь ты всех убедила, что это его вина… Да и доктору твоему вряд ли придутся по душе все эти черные делишки.
Подняв изумленные глаза, Лида наткнулась на ледяной взор Цеховского и… согласилась.
К вечеру, обсудив план действий и конспирацию, Максим оставил на барной стойке список принадлежащих Алексею российских компаний и ушел, довольный собой: первый шаг сделан. В том, что женщина его не сдаст, он был уверен (вовремя вспомнил о докторе!). И у Радченко нет оснований подозревать именно его: такой список за определенную плату мог получить любой.
В другом списке, который хранился в надежном месте, была информация иного рода, которую и за деньги не купишь: перечень офшоров. И пусть за последние три года в нем наверняка многое изменилось, это была бомба. Взорвется она или нет, зависело теперь только от Максима…
Поначалу все шло так, как он задумал. Радченко окончательно замкнулся в себе, перестал доверять кому бы то ни было, в том числе и Зельмаху, которого Цеховский слегка опасался — умен, знает все ходы и выходы в судах, одинаково владеет вопросами как хозяйственного, так и семейного права.
Но потом появился этот Кушнеров, и все пошло наперекосяк. И дело даже не в вонючем кабинете, из которого поперли Максима, дело в другом — вместе Радченко и Кушнеров представляли собой силу, с которой Цеховский не был готов бороться. Мало этого, в процесс раздела имущества вступил Семен Самуилович Зельмах и первым же разговором до смерти напугал Лиду…
— Максим Леонидович, к вам следователь, — приоткрыв дверь палаты, сообщила медсестра.
— Вы беседуйте, я пойду…
После разговора со следователем Цеховскому стало нехорошо. Похоже, он только сейчас ясно осознал, что перешел ту невидимую черту, которая отделила его прошлую жизнь от настоящей. При мысли, что возврата нет и быть не может, стало дурно — леденящий душу страх мгновенно парализовал волю, и в течение часа давление достигло цифры, услышав которую Максим покрылся испариной и почувствовал, что вот-вот умрет.
