— И когда мы, бабы, научимся перекладывать это дело на мужиков? И детей воспитываем, и домом занимаемся, и деньги зарабатываем, а кое-кто еще и держит на своей шее эти “сильные” мужские плечи…»
Проследив взглядом, как стоявшая перед ней машина спряталась в моечном боксе, Тамара подъехала ближе и заглушила двигатель: надо было заплатить в кассу.
Мило улыбнувшись мужчине в красном комбинезоне, помогавшему ей движениями рук остановиться в нужном месте, она передала ему чек и устроилась в кресле удобнее.
Дождавшись, когда ворота с брызгавшей из щелей пеной вздрогнули и двинулись на машину, она попробовала добавить громкости, но случайно коснулась пальцем соседней кнопки и переключилась на другую FM-станцию.
«Жестокий мир, жестокие пути — жизнь пополам на острие из лжи, — услышала она сквозь шум и потрескивание. — И падает, издав прощальный зов, разрезанная надвое любовь…» — И вдруг откуда-то из глубин подсознания всплыл растерянный Алексей как раз в тот момент, когда она отдала Ляльке с таким трудом раздобытую им розу.
«Чужой! За что такие муки! — надрывно продолжал женский голос, и картинка тут же сменилась: Радченко предстал в больничных стенах с костылем под мышкой. — Чужой! Мы столько лет в разлуке! — боль, жгучая боль от пролитого из чайника кипятка. Невольные слезы заставили Тамару закрыть глаза. — Чужой! Я помню, как все было, — рыдала певица, которую она прежде никогда не слышала, а потерянный Леша сидел на краю кровати и пытался осмыслить произошедшее.
— Я так тебя любила, я до сих пор живу одним тобой», — мерцающие свечи по периметру комнаты, беспредельная нежность, бесконечные поцелуи…
«Чужой! О, как же это больно! — не выбирая дороги, она бредет по улице, потрясенная известием о беременности. — Чужой! — кричит душа невольно, — разговор с Кравцовым в деканате: Алексей женится на Тишковской. — Чужой! И плачет чуть живая она, изнемогая, и шепчет: “Ты прости меня, родной…” — уже почти рыдала Тамара и слышала на лестнице пьяный вопль: “Я убью тебя, сволочь, если ты тронешь ее хотя бы пальцем!” — Но эхом отдается слово “боль…”» — прошептала певица.
Песня закончилась, и из динамиков тут же зазвучал голос незнакомого диджея. Машинально нащупав на панели кнопку, Тамара выключила радио.
«Боль… — мысленно повторила она. — Со своей болью я за эти годы сжилась. Она — моя, она мне — родная…»
Легкий стук по стеклу заставил ее испуганно открыть глаза.
