— Хочешь раскрыть заговор? А убийство князя Вострякова — всего лишь предлог.
— Кажется, теперь ты знаешь слишком много, — Мария улыбнулась.
— И тебе придётся меня убить? — добавил я.
— Надеюсь, до этого дело не дойдёт, — произнесла Мария, всё так же загадочно улыбаясь, но сквозь непроницаемые чёрные очки я не мог разглядеть выражение её глаз. Но как известно, в шутке могла таиться доля правды.
— Считаешь, что Востряковы замешаны в политическом заговоре?
— Имеются некоторые подозрения. Насколько известно, в заговоре замешаны представители разных семейств.
— Кого-то конкретно подозреваете?
— Извини, но детали следствия я не могу раскрыть. Выясни, что прошу, с остальным мы разберёмся сами.
— Почему ты мне доверяешь такие вопросы? — спросил я. — Я же могу рассказать Востяковым о том, что за ними следит ГСБ? Не боишься?
— Нет, не боюсь.
Ответ показался слишком многозначительным. Интересно, что это значило? У ГСБ есть другие информаторы, а я — для подстраховки? Или меня проверяют этим заданием? А может быть, это надо воспринимать, как угрозу? Оставалось только гадать.
Оболенская явно не собиралась раскрывать передо мной все карты.
— Возьмёшься? — спросила она.
— Я постараюсь что-нибудь выяснить, а с вас — личности налётчиков, — напомнил я.
— Только есть один нюанс. Твоих слов будет недостаточно, нужно что-то более весомое: аудио или видеозапись. Постарайся, пожалуйста, записать всё, что услышишь. Это важно.
— Эх, чёрт, лишний геморой.
— Сам же согласился. Не поленись, включи диктофон.
Я решил не затягивать с этим делом. Николай вряд ли будет скрывать от меня свои политические взгляды и отношение к центральной власти. Поэтому я намеревался спросить его прямо, и в то же время постараться сделать это не слишком навязчиво.
Вот только за следующие два дня так и не выдалось удобного случая."
"По вечерам я созванивался с Ирой. В пятницу же снова съездил навестил её. По моей просьбе её перевезли в клинику Востряковых, и теперь Ира лежала там, в чистой индивидуально палате.
Наконец мы могли пообщаться с ней с глазу на глаз. Вот только говорили мы мало, и никаких серьёзных тем не затрагивали. А когда я пытался расспросить её про налётчиков, она просто замыкалась в себе.
Я беспокоился за состояние Иры, но не столько за физическое, сколько за психическое и эмоциональное. После нападения она сильно изменилась. Ира никогда не была замкнутой и неразговорчивой, а теперь — слова не вытянешь. А в глаза — постоянная тоска.
