Это выглядел так по-детски – несмотря на все претензии Гульнары на то, что она уже взрослая – что Марат едва сдержал улыбку.
Он смотрел на дочь, а Гульнара демонстративно не смотрела на отца, делая вид, что питье какао и вылавливание из него зефиринок – очень увлекательное занятие.
Гульнару пока трудно назвать хорошенькой. У нее как раз заканчивается возраст, когда девочка должна превратиться из гусенички в бабочку. К огромной девичьей радости и не без значительной суммы предпринятых усилий у Гульнары практически ушел весь лишний вес, исчезла детская пухлость.
Уже очистилась кожа. Еще чуть-чуть, буквально год – и она станет красивой девушкой. А Марат получит огромную головную боль.
Впрочем, для него его дочь – всегда самая красивая. И сейчас, и раньше, и будет. Интересно, а кто родится у него и Миланы? Ему почему-то казалось – или уже хотелось – чтобы это была девочка. Еще одна дочь. Девочка, похожая на Милану, которую он будет сильно-сильно любить. Интересно, что скажет Гульнара, если он прямо сейчас ей сообщит, что меньше чем через год у нее родится сестренка? Ну, или, братик? Детям надо будет обязательно сказать заранее.
И Танзиле тоже, и не через детей, а самому. Но не сейчас. Сначала надо все уладить с матерью этого будущего ребенка.
– Па-а-ап… – Марат вздрогнул. Он успел глубоко задуматься, а, между тем, Гульнара допила какао и решила предпринять еще одну попытку. – Ну пожа-а-алуйста…
Марат протянул руку и коснулся длинных густых волос дочери. Именно они были предметом ее просьбы.
– У тебя такие красивые волосы, – он аккуратно пропустил между пальцев пряди. – Я не понимаю, зачем их нужно стричь. И уже тем более – красить. Они такие красивые.
– Папа!
Марат вздохнул.
– Ответ прежний – нет. Давай лучше закажем пиццу.
– Ты пещерный человек, папа! – воскликнула дочь.
– В этом определении вы с Рустамом трогательно единодушны.
Гульнара снова надулась. Она уже год вынашивала идею постричь волосы короче и покрасить. Танзиля перевела вопрос на Марата – и правильно сделала.
И вот теперь он уже год держит осаду против дочери. Если с идеей состричь немного длины Марат со временем смирился – но не больше десяти сантиметров! – то против покраски возражал категорически. И, уже тем более, в сиреневый цвет.
– Во сколько вы завтра уезжаете, напомни?
– У нас поезд в тринадцать тридцать.
– Я, к сожалению, не смогу вас проводить.
– Ой, папа… – Гульнара снова закатила глаза и впилась зубами в кусок пиццы. – Мы прекрасно доберемся сами.
